Владислава Звягинцева – Клинок из пепла (страница 3)

Попытки уйти были. О, сколько их было за прошедшее время… Каждая из них была криком отчаяния, мольбой к миру, к богам, к пустоте – услышать и отпустить. Однажды я взобрался на отвесную скалу, где не было ни птиц, ни мха, лишь камень, шершавый и ледяной, как сама смерть. Прыгнул вниз, разметав руки, будто собирался взлететь, – и очнулся внизу, с искореженным телом, в луже собственной крови, но живым. Другой раз я вылил в себя целый пузырек сильнейшего яда, который сжигает внутренности за минуты. Лег, глядя в потолок коморки, которую снял в одном трактире, ждал конца, но в итоге лишь корчился в судорогах, пока рвота и боль не уступили место бессознательности. Я приходил в себя снова и снова – целый, хотя и истерзанный.

Протыкал себя клинком – медленно, осознанно, выверяя угол и силу удара, чтобы непременно зацепить сердце. Кровь вырывалась фонтаном, горячая, как расплавленный металл, дыхание сбивалось, в глазах сгущалась тьма. Один раз, после особенно отчаянной попытки, я упал бездыханным. Какая-то добрая душа – крестьянин или странник – похоронил мое изуродованное тело за пределами деревни. Пришлось выбираться из могилы, разбивая землю руками, с треском проламывая деревянную крышку гроба. Когда выбрался, метка на груди светилась особенно ярко.

Что-то – неведомое, безжалостное – снова и снова стягивало раны, заживляло плоть, как будто сам мир не позволял мне уйти. Он держал меня в своих когтях, как трофей, как сломанную куклу, которую никто не хочет, но и выбросить не может. Мир отказывался отпускать меня. Не из жалости, не из прощения – из жестокой прихоти, с холодной усмешкой и неумолимой жаждой пытки.

Прошло шесть лет, прежде чем я смирился. Перестал бороться, спорить с судьбой. Я больше не сопротивлялся. Я – не герой. Я – не чудовище. Я просто есть. Плыву по течению, подчиняюсь боли синего клейма, хожу от деревни к деревне, оставляя за собой спасенных, которые тут же забывают обо мне.

Порой я встречаю людей, которые не бегут сразу, а решаются заговорить – сдержанно, с осторожностью, в их голосах неизменно слышится презрение, подернутое страхом. «Ты уродец, падший, скверна», – шипят они. Но не осмеливаются подойти ближе, не решаются ударить. Им достаточно одного взгляда, чтобы понять: я все еще опасен, даже если больше не стремлюсь к этому. В одной деревне пьяный кузнец сгреб слюну и с отвращением выплюнул мне под ноги: «Ненавижу таких, как ты. Демоны… мерзость. Но ты спас моего сына, и потому не трону. Хотя лучше бы ты сдох».

Иногда мне кажется странным, что за мной до сих пор не пришла инквизиция демонов. Эти охотники, эти беспринципные убийцы, которые уничтожают падших, проклятых, обезумевших. Я пересекал границы земель, где они бродят. Я слышал о них. Но никогда не видел. До сегодня.

Я не заметил, как в раздумьях подошел к стенам Вальграфа. Сухой ветер, сыплющий пылью в лицо, сменился гарью, запахом тухлой рыбы и человеческого страха. Вальграф – город-крепость на границе с Бездной. Место, где нормальные люди не живут, а выживают. Отбросы, убийцы, бывшие солдаты, беглые каторжники – те, кому негде укрыться, кроме как у края мира, куда порой добираются твари Бездны. Стены Вальграфа были высоки и крепки, испещрены рубцами сражений. Башни чернели в небе, как кости древнего титана. Сам город выглядел так же, как и его жители: уставшим, оборванным, пропитавшимся жестокостью и равнодушием.

Возле западной стены двое стражников лениво перекликались, подпирая ржавые алебарды. Один плюнул в пыль и прищурился, заметив приближающуюся фигуру. Я шагал медленно, сгорбившись, накинув капюшон, но даже сквозь ткань они почувствовали неладное.

– Эй, ты! – рявкнул один. – Сними капюшон. Мы тут чужаков не любим.

– Особенно таких, от которых тянет тенью, – добавил второй, хмурясь.

Я остановился, у меня не было желания что-то объяснять. Несколько мгновений молчания повисли в воздухе, пока я просто смотрел. Стражники занервничали, но тут один махнул рукой:

– Проходи, только в драки не лезь. У нас своих ублюдков хватает.

Вальграф встретил меня равнодушием. Каменные мостовые были кривыми, дома – облезлыми, с выбитыми стеклами и заколоченными дверьми. С крыши капала грязная вода, в переулках пылали костры, вокруг которых толпились оборванцы. Когда я проходил мимо рынка, крики торговцев глохли. Люди оборачивались. Дети прижимались к матерям и начинали плакать. Кто-то бросил мне под ноги тухлую рыбу с издевательским выражением на лице:

– На, поешь, если ты хоть еще что-то жрешь, тварь.

Я не остановился. Даже не взглянул на обидчика. Но внутри все закипало. Я чувствовал, как метка на груди отзывается, словно проверяя мое терпение. Внутри бушевала злость – не от обиды, нет. Я бы с радостью расправился с каждым, кто смотрел на меня с отвращением, кто осмелился бросить слово или камень. Но клеймо не позволяло. Они были невинны. Формально. Не убивали, не пытали, не причиняли зла. И от этого было еще противнее. Эти жалкие, злые, поломанные люди – не тянули на звание «безгрешных». Но не мне было судить об этом.

Я свернул с главной улицы в сторону, где среди мрачных хибар возвышалось двухэтажное здание с потускневшей вывеской в виде кружки, из которой валил вырезанный дым. Табличка «Сломанная подкова» качалась на цепи, скрипя, будто предупреждая о моем приближении. Дверь была открыта – редкость для здешних мест. Я вошел, пригнувшись, чтобы не зацепить косяк. Внутри пахло кислым пивом, дымом и страхом, тщательно скрытым под бравадой.

Несколько голов обернулись – и тут же отвернулись. Только пьяница у стойки, рыжий и заросший, уставился на меня мутным взглядом. Он наклонился к сидевшему рядом, что-то прошептал – тот посмотрел мельком и криво усмехнулся.

Я проигнорировал. Прошел к стойке, за которой, вытирая кружку, стоял старый трактирщик с глазами, полными подозрения. Его губы сжались в тонкую линию, когда он увидел мое лицо.

– Что подаете? – спросил я, усаживаясь на скамью.

– Пиво и каша. Мясо не сегодня, – он говорил, не глядя на меня. – Постель есть. Одна. Над конюшней. Не мягко.

– Мне и жестко сойдет.

Он кивнул и ушел. Я остался на месте. За дальним столом бросали кости двое крестьян. Один – молодой, с иссеченными руками – раз за разом косился на меня. Другой, постарше, жевал хлеб, не переставая держать ладонь на рукояти ножа.

Пиво принесли быстро. Горькое, с осадком. Я сделал глоток. Теплое. Привычно. Каша – безвкусная, но лучше, чем ничего. Я ел молча, чувствуя, как за спиной нарастает напряжение. Кто-то встал. Потом послышались шаркающие шаги.

– Эй, – голос был с хрипотцой, пьяный, но не дрожащий. – Ты не местный.

Я обернулся. Рыжий, что смотрел на меня у стойки, теперь стоял в двух шагах, держа кружку, наполовину полную. Он смерил меня взглядом, в котором дерзость боролась со страхом.

– Это место – не для таких, как ты. – сказал он.

– Я заплатил. Не мешаю, – я повернулся обратно.

– Да ты думаешь, мы не видим, кто ты есть? – он поставил кружку рядом со мной слишком резко, пиво расплескалось. – Мы таких видели. Метка твоя горит, как у клейменой скотины. Демон.

Слово повисло в воздухе. Кто-то шепнул молитву. Кто-то встал.

Я не двигался. Просто посмотрел на него. Тихо. Без гнева.

– Уходи, пока цел, – добавил он. – Или мы поможем тебе вспомнить, что значит быть падшим.

В этот момент метка на груди чуть пульсировала. Не от ощущения чей-то боли – от присутствия силы. Я почувствовал их. Где-то рядом. Они уже идут. След взят.

– Ты не тот, кого мне стоит бояться, – сказал я тихо.

– Что ты сказал? – он шагнул ближе. Рука потянулась к поясу.

Я встал. Не быстро, но с той тяжестью, что заставляет людей делать шаг назад. Рыжий застыл. На секунду я увидел в его глазах не пьяную браваду, а древний инстинкт: «это – хищник». Он сглотнул. Остальные замерли.

– Я просто иду. Не ищу врагов. Но если вы хотите – они найдутся, – посмотрел по сторонам. – И когда это случится, не жалуйтесь, что я не предупреждал.

Рыжий отступил. Неохотно. Кто-то фыркнул, кто-то выдохнул с облегчением. Я допил пиво, оставил монету и пошел к лестнице.

На втором этаже пахло прелым сеном. Комната была узкой, с одним окном и щелью в потолке. Я сел на край кровати, глядя на трещины в стене. Метка на груди снова вспыхнула.

Они рядом. Инквизиция демонов.

Сквозь щель в досках я почувствовал, как мир вокруг затаился. И я – вместе с ним. Не спеша, я достал свой клинок. Лезвие было затуплено, но рука знала свое дело.

Если они рядом – пусть приходят.

Я не ложился. Сидел, прислушиваясь к звукам ночного города – скрипу телеги, отдаленному крику, свисту ветра сквозь щели. Где-то завыла собака. Потом еще одна. Метка на груди дрожала, как струна.

И тогда я услышал шаги. Трое. Нет – четверо. Без слов. Без звона доспехов.

Я встал. Медленно, без суеты подошел к окну. Трое в черных плащах остановились у входа в таверну. Четвертый остался у колодца – наблюдатель. Я узнал один из силуэтов. Высокий, с длинным клинком за спиной. Малебрах – мой ученик и теперешний лидер Инквизиции.

Я отступил от окна. Слишком рано. Я не готов. Не здесь, не сейчас. Но выбора не было.

Спустившись, я застал трактирщика, уже бледного, с прижатым к груди кувшином.

– Они… – начал он.

– Я знаю, – прервал я. – Есть задний выход?