Владислава Звягинцева – Клинок из пепла (страница 11)

– Ты хотел отомстить – и мишень уже мертва. Значит, все. Конец. Твои дела в этом городе завершены.

Я нахмурился:

– Но… если его убили до встречи со мной, значит, он кому-то мешал. Это не просто так. Возможно, он что-то знал. Или…

– Или тебя пытались заманить, – перебила она. – Слишком уж сговорчивый оказался владелец склада, не находишь?

Я хотел возразить, но Илирия шагнула внутрь. Я заметил, как ее пальцы слегка дрожали, хоть голос все еще звучал спокойно:

– Послушай, – она сделала паузу, как будто борясь с чем-то внутри. – Ты думаешь, это про тебя. Про месть. Но это больше. Если ты попадешься – если тебя схватят, посадят, закуют… Ты не умрешь, Кайрос. Но ты исчезнешь. Замолкнешь. А с тобой исчезнет то, что может спасти все остальное.

Она тяжело выдохнула. В голосе мелькнула хрипотца, будто горло сдавил страх:

– Ты не понимаешь, насколько ты важен. Я… я не могу позволить тебе все испортить своими благородными, но тупыми решениями. Это не про чувства. Это про структуру. Про порядок. Про то, ради чего я жива.

Я молчал. Не потому, что не знал, что сказать – потому что впервые видел, как Илирия теряет контроль. Ее плечи чуть опустились, рука сжалась в кулак.

– Мы уходим. Сейчас. Пока еще можно. Или я вытащу тебя отсюда сама. Ты мне нужен целым.

Она развернулась, не дожидаясь ответа. Я, немного подождав, двинулся следом.

Возвращались в часовню мы окольными путями, избегая взглядов, пересечений улиц, где могли быть патрули или нежданные свидетели. Город казался тише, чем прежде. Или это просто мы теперь двигались иначе – как беглецы.

До часовни оставалось меньше получаса.

Надо было готовиться к отъезду.

– Нам нужно собраться быстро, – сказала Илирия, едва мы переступили порог часовни. – Я возьму все свое. Ты – иди и купи все, что потребуется. Времени мало.

Я кивнул. Не стал расспрашивать, сколько у нас есть – судя по ее тону, немного. Она явно не собиралась делиться подробностями маршрута. На все мои попытки узнать хоть что-то конкретное – лишь раздраженное:

– Бери все с расчетом на плохую дорогу и непредвиденные ночевки. Остальное не твое дело.

Я не спорил. В такие моменты от нее исходила энергия жесткой неотвратимости, как от клинка, который уже замахнулся и не сможет остановиться.

На рынке я не задерживался. Закупил все, что смог: вяленое мясо, сухари, плотную ткань, масло для оружия, запас воды, зелья от лихорадки, веревку, иглы, даже шило – пригодится в пути. Лучше быть готовым ко всему, особенно если не знаешь, куда идешь.

После всех трат у меня осталось две трети золота, которое Даг сунул мне при нашей первой встрече. Забавно. Эти монеты пахли кровью. Его кровью. И теперь они помогали мне покинуть этот гниющий город.

Лошади. Об этом я подумал только на выходе с рынка. Пешком мы далеко не уйдем. Даже старая кляча лучше, чем мозоли и замедление.

Конюшни у западной стены были самыми надежными. Я знал, куда идти. Но когда подошел, на мгновение остановился: Илирия стояла у загона и гладила высокого вороного жеребца. Ее движения были медленные, почти заботливые. И в этом – что-то странное. Как будто она пыталась через этого коня успокоить саму себя.

Конь был хорош. Слишком хорош. Чернота шерсти блестела, словно натерта до зеркала. Грива – как волны ночного шелка. Даже в неподвижности он излучал мощь и ум.

– У тебя есть лошадь? – спросил я, подходя.

– Конечно. Думаешь, я пешком обошла столько городов? – ее голос был с насмешкой, но слишком резкой. Словно она отбивалась от чего-то внутри.

– Да я как-то не задумывался…

Она повернулась ко мне. Через маску я не видел лица, но взгляд был пронзительным.

– Вот именно. Ты чаще думай, Кайрос. Это может спасти тебе жизнь.

Я пожал плечами и выбрал кобылу – гнедую, с белыми «носочками» и немного потрепанным ухом. В ней было что-то упрямое, но честное.

Продавец явно хотел содрать с меня втридорога – как с наивного простака, но Илирия вмешалась.

Прошептала что-то коротко, и его лицо побледнело. Он сбавил цену почти вдвое, да еще и седло добавил. Я не стал спрашивать, что она сказала. Иногда лучше не знать.

Я расплатился. Осталась пригоршня золотых. Возможно, пригодятся. Возможно, никогда больше не понадобятся.

Когда я закреплял последнюю сумку, солнце уже начинало вставать. Нам потребовалось меньше дня, чтобы завершить последние приготовления. Я посмотрел на Илирию, она великолепно держалась в седле. Я взобрался на свою кобылу – та дернула головой, но подчинилась. Умная. Понимает, кто на ней.

Мы выехали за ворота, оставив город в тени. Впереди – южная дорога и тишина, в которой что-то затаилось. Я чувствовал: все интересное еще впереди.

Глава 7. Пир страха

Малебрах

Иногда, когда пламя в очаге угасает, я слышу, как сама Тьма шепчет мне. Она жаждет крови. Не ради власти, не ради удовольствия – ради порядка. Только страх рождает истинную стабильность. Я верю ей. Я – ее голос. Ее рука. Ее праведный гнев. Я – ее избранник, венец ее воли.

Я сидел за столом, задумчиво вертя в руках кубок с густым, тяжелым пойлом. Его поверхность отражала отблески огня, пляшущие в камине, и в них я видел тени своих демонов – моих созданий, моих титанов. За окнами трактирного зала творился кошмар – для людей. Для меня – просто вечер. Я писал эту симфонию на нотах ужаса, дирижируя криками, что рвали глотки, и плачем, что тонул в хрусте ломающихся костей. Воздух пропитался запахом крови и жженого дерева, сладковатым, как яд, разливающийся по венам.

Мои титаны – моя Инквизиция – уже начали. Мы ворвались в это гиблое захолустье, как болезнь в плоть. Дома трещали под напором огня, их деревянные кости ломались с жалобным стоном, а крики жителей сливались в хор, что тешил мои уши. Первым делом казнили нескольких людишек с перекошенными от ужаса глазами, чтобы воздух наполнился ароматом страха. Их тела повисли на кольях, как марионетки, чьи нити обрезали небрежным взмахом. Двое слишком громко вскрикнули – их кишки запачкали стены, а кровь шипела на раскаленных камнях. Остальные поняли: спасение – в бегстве. Но бежать было некуда. Мои титаны окружили деревню, как стая волков, чующих раненую добычу.

Трактирщик дрожал, как угасающий огонь свечи, его руки тряслись, разливая жижу на грубые доски стола. Я даровал ему последние минуты славы – сварить для нас все, на что он был способен. Он превзошел ожидания: похлебка пахла отчаянием, а хлеб был пропитан его страхом. Смерть была быстрой: голова старика покатилась по полу, словно благодарственный жест за хорошо выполненную работу. Я всегда ценил талант – особенно когда он больше не нужен. Его последний взгляд был полон ужаса, но я даровал ему финал, достойный искусства.

Женщины… Что ж. Исчадия не знают стыда. Кто-то из моих демонов утащил добычу наверх, в темные комнаты, где скрипели половицы и раздавались приглушенные стоны. Кто-то раскинул ее прямо на столах, среди кубков и луж крови. Таверна стонала – кто от боли, кто от наслаждения. Какая, в сущности, разница? Если Бог есть, он сегодня молчал. А если молчит – значит, согласен. Или боится.

На создание Инквизиции ушло почти шестьдесят лет. Я искал их не в подземных ямах, а в глубинах отчаяния и безысходности. Тех, кто терял разум на грани реальности, и тех, кто смеялся, глядя на муки других. Я не создавал армию – я творил шедевр. Если бы художники писали болью, их кисть дрожала бы рядом с моей. Четырнадцать титанов – каждый идеален. Жестокие, без страха, без стыда, без совести. Я лепил их из боли и ненависти, и каждый из них – мое отражение. Я взрастил не просто отряд – я высек на теле Бездны свое имя, которое будут помнить века, шепча о наших деяниях. Настолько сильно я восторгался лишь одним демоном. Кайросом.

Когда я впервые увидел его – тогда, в том забытом всеми ущелье, где ветер выл, как раненый зверь, – я знал, что нашел бога. Не того, кому возносят молитвы за трапезой или перед сном. Того, кому молятся, когда уже поздно. В его взгляде была уверенность, с которой рушатся империи. Даже когда он молчал, тени замирали. Я хотел быть как он… до того дня, когда понял, что он слаб. Как ечеловеке среди демонов. Раньше он был для меня выше Люцифера, но оказался просто утопистом с мечтой построить ерайе в грязи.

Он учил меня убивать. Нет, не просто убивать – разрывать душу. Загонять жертву, ломать волю, разжигать страх, чтобы потом погасить. Его уроки были огнем, а мое сердце – древесиной, что разгоралась внутри меня. Он создал из меня оружие – и забыл, что клинок может вонзиться в плоть создателя. Я помнил тот день, как будто он был вчера… Пощечина. Один жест – и вся вера рухнула. Он сделал это не силой, а правом. И этим выжег на мне клеймо позора. Я вспомнил, как он заставил меня пощадить ребенка в горящей деревне, глядя на меня с презрением, будто я – недостойный зверь. Тот взгляд стал искрой, что разожгла во мне пожар ненависти. Вот почему он должен умереть. Он вонзил в меня иглу сомнения. А я превращу ее в копье кары.

Кубок с хрустом сжался в моей руке, словно был из мягкого масла. Жижа брызнула на стол, стекла на запястье. Я швырнул кружку – она попала в голову одному из демонов. Он взревел, повернулся, готовый вырвать обидчику кишки, но, увидев меня, лишь скривился, подхватил бесчувственную девку с порванным платьем и ушел наверх.