Владислав Попов – Либерализм (страница 3)

Первое условие всеобщей свободы, иначе говоря, есть мера всеобщего ограничения. Без такого ограничения одни люди могут быть свободны, но другие будут несвободны. Один человек может делать всё, что пожелает, но у остальных не будет иной воли, кроме той, которую он сочтёт нужным им дозволить. Если взглянуть на это с другой стороны, первое условие свободного правления состоит в том, что это правление осуществляется не по произвольному решению правителя, а по установленным нормам закона, которым подчинён и сам правитель. Отсюда мы делаем важный вывод: между свободой и законом нет сущностного противоречия. Напротив, закон необходим для свободы. Закон, разумеется, ограничивает индивида; следовательно, он противоположен его свободе в данный момент и в данном направлении. Но в равной мере закон удерживает других от того, чтобы обращаться с ним по собственному усмотрению. Он освобождает человека от страха произвольного насилия или принуждения, и это единственный путь, более того, единственный смысл, в котором свобода *для всего сообщества* вообще достижима.

В этом рассуждении молчаливо предполагается один пункт, который не следует упускать из виду. Утверждая, что верховенство закона гарантирует свободу всему сообществу, мы предполагаем, что закон беспристрастен. Если для правительства существует один закон, а для подданных другой, один для знати и другой для простолюдинов, один для богатых и другой для бедных, то закон не гарантирует свободы для всех. Свобода в этом отношении предполагает равенство. Отсюда требование либерализма о такой процедуре, которая обеспечит беспристрастное применение закона. Отсюда требование независимости судебной власти для обеспечения равенства между правительством и его подданными. Отсюда требование доступной по стоимости процедуры и доступных судов. Отсюда упразднение сословных привилегий.[2] Отсюда со временем придёт и требование упразднить возможность покупать за деньги искусную защиту в суде.

## 2. Налоговая свобода

Тесно связан с правовой свободой и гораздо шире ощутим в повседневной жизни вопрос о налоговой свободе. Стюарты довели дело до кризиса в этой стране произвольным налогообложением. Георг III довёл дело до кризиса в Америке тем же безошибочным методом. Непосредственной причиной Французской революции стал отказ дворянства и духовенства нести свою долю финансового бремени. Однако налоговая свобода ставит более глубокие вопросы, нежели правовая. Недостаточно, чтобы налоги были установлены законом, применяемым всеобще и беспристрастно, ибо налоги меняются из года в год в соответствии с общественными нуждами. Если прочие законы могут оставаться неизменными на протяжении неопределённого срока, то налогообложение по самой природе своей должно быть гибким. Это вопрос скорее для исполнительной, нежели для законодательной власти. Поэтому свобода подданного в налоговых делах означает ограничение исполнительной власти не просто установленными и записанными законами, но более прямым и постоянным надзором. Она означает, одним словом, ответственное правление, и именно поэтому мы гораздо чаще слышали лозунг «Никакого налогообложения без представительства», нежели лозунг «Никакого законодательства без представительства». Таким образом, начиная с XVII века налоговая свобода, как стало очевидным, влечёт за собой то, что называют политической свободой.

## 3. Личная свобода

О политической свободе нам удобнее будет сказать позднее. Но здесь следует заметить, что существует и другой путь, которым можно к ней прийти и которым к ней фактически шли. Мы видели, что верховенство закона является первым шагом к свободе. Человек не свободен, когда им управляют другие люди; он свободен лишь тогда, когда подчиняется принципам и правилам, которым должно следовать всё общество, ибо подлинным хозяином свободного человека является сообщество. Но здесь мы лишь в начале пути. Закон может существовать, и попыток отвергнуть его, подобно тем, что предпринимали Стюарты, может не быть; и всё же (1) создание и поддержание закона может зависеть от воли суверена или олигархии и (2) содержание закона может быть несправедливым и угнетающим по отношению к некоторым, ко многим или ко всем, кроме тех, кто его создаёт. Первый пункт возвращает нас к проблеме политической свободы, которую мы откладываем. Второй открывает вопросы, занимавшие значительную часть истории либерализма, и чтобы разобраться в них, нам необходимо спросить: какие типы законов воспринимались как особенно гнетущие и в каких отношениях было необходимо требовать свободы не просто через закон, но путём отмены дурных законов и тиранического управления.

Прежде всего существует сфера так называемой личной свободы, область, которую труднее всего определить, но которая была ареной самой ожесточённой борьбы страстей и глубочайших чувств человечества. В основе лежит свобода мысли, свобода от инквизиции в отношении убеждений, которые человек формирует в собственном сознании[3], та внутренняя цитадель, где, если где-либо вообще, индивид должен быть полновластным хозяином. Но свобода мысли мало чего стоит без свободы обмениваться мыслями, поскольку мысль есть преимущественно продукт социального взаимодействия. Поэтому вместе со свободой мысли идут свобода слова, свобода письма, печати и мирной дискуссии.

Эти права не свободны от затруднений и двусмысленностей. Существует граница, на которой речь становится неотличимой от действия, и свобода слова может означать право создавать беспорядок. Пределы справедливой свободы здесь нелегко провести ни в теории, ни на практике. Они немедленно подводят нас к одному из тех пунктов, где свобода и порядок могут вступать в конфликт, и именно с конфликтами подобного рода нам предстоит иметь дело. Возможности конфликта не менее значительны в отношении связанного с этим права на свободу вероисповедания. Утверждать, что эта свобода абсолютна, невозможно. Ни одно современное государство не потерпело бы формы религиозного культа, включающей каннибализм, человеческие жертвоприношения или сожжение ведьм. По существу, практики подобного рода, вполне естественно вытекающие из различных форм примитивных верований, которых придерживаются с величайшей искренностью, обыкновенно подавляются цивилизованными народами, ответственными за управление менее развитыми народами. Британский закон признаёт полигамию в Индии, но я полагаю, что ни мусульманину, ни индусу не было бы дозволено заключить два брака в Англии. И не за свободу такого рода велась борьба.

Что же тогда составляет первичный смысл свободы вероисповедания? С внешней стороны, я полагаю, она включает свободу мысли и выражения и добавляет к ним право на отправление культа в любой форме, которая не причиняет вреда другим и не влечёт за собой нарушение общественного порядка. Это ограничение, по-видимому, несёт с собой определённую сдержанность и тактичность в выражениях, избегающую ненужного оскорбления чувств других людей. Полагаю, это следствие необходимо признать, хотя оно оставляет некоторое пространство для натянутых и несправедливых толкований.

С внешней стороны необходимо также отметить, что требование свободы вероисповедания вскоре выходит за пределы простой веротерпимости. Свобода вероисповедания неполна до тех пор, пока какое-либо верование наказуется, например влечёт за собой отстранение от должности или лишение доступа к образованию. И в этом отношении полная свобода предполагает полное равенство.

Если обратиться к внутренней стороне, дух религиозной свободы покоится на представлении о том, что религия человека принадлежит к самым сокровенным его мыслям и чувствам. Это наиболее конкретное выражение его личного отношения к жизни, к себе подобным, к миру, к собственному происхождению и предназначению. Нет подлинной религии, которая не была бы насквозь пропитана личностью; и чем более религия осознаётся как духовное начало, тем разительнее ощущается противоречие в любой попытке навязать религию другому. При правильном рассмотрении такая попытка не преступна, а невозможна. Однако более всего грешат против истинной религии те, кто пытается обращать людей извне, механическими средствами. Они носят ложь в душе, будучи в глубочайшем неведении относительно природы того, что переживают так глубоко.

И всё же здесь мы вновь натыкаемся на затруднения. Религия личностна. Но разве религия не является в высшей степени социальным явлением? Что более жизненно для общественного порядка, чем его верования? Если мы сажаем человека в тюрьму за кражу безделицы, что нам делать с тем, кто, по нашему убеждению и чести, развращает сердца людей и, быть может, ведёт их к вечной погибели? И что, во имя свободы, нам делать с людьми, чья проповедь, будучи претворена в действие, вернула бы дыбу и костёр? Здесь вновь возникает трудность разграничения, которую необходимо будет тщательно разобрать. Замечу лишь, что наша практика пришла к решению, которое в целом до сих пор работало удовлетворительно и имеет корни в принципе. Человек вправе проповедовать принципы Торквемады или религию Магомета [Прим. пер.: Торквемада (Tomás de Torquemada, 1420–1498) — первый великий инквизитор Испании, ставший символом религиозных гонений]. Но люди не вправе практиковать те из их предписаний, которые нарушали бы права других или вели бы к нарушению мира. Выражение свободно, и отправление культа свободно, поскольку оно является выражением личной преданности. Но в той мере, в какой они посягают на свободу или, шире, на права других, практики, предписываемые какой-либо религией, не могут пользоваться безоговорочной свободой.