Владислав Попов – Либерализм (страница 2)

Между тем в условиях царившего повсюду беспорядка основная масса населения Западной Европы утратила свободу, отчасти через завоевание, отчасти из-за необходимости искать покровителя в смутные времена. Общественная структура Средних веков соответственно приняла иерархическую форму, которую мы называем феодальной системой. В этом доведённом до логического завершения воплощении принципа авторитета каждый человек, теоретически, имел над собой господина. Крепостной держал землю от своего лорда, тот от крупного сеньора, тот от короля. Король, согласно более полной версии этой теории, держал власть от императора, который получал корону от Папы, а тот от Святого Петра. Цепочка нисхождения была полной: от Вседержителя до последнего из крепостных.[1]

Однако внутри этого порядка рост ремёсел и торговли породил новые очаги свободы. Города, в которых люди заново усваивали уроки объединения для совместной обороны и устройства общих дел, получали хартии прав от сеньора или короля, а на континенте даже добивались полной независимости. Даже в Англии, где со времён Нормандского завоевания центральная власть была сильнее всего, корпоративные города стали во многих отношениях самоуправляющимися сообществами.

Город-государство возродился, и вместе с ним пришёл всплеск деятельности: возрождение литературы и искусств, повторное открытие античного знания, новое рождение философии и науки.

Средневековый город-государство превосходил античный в том отношении, что рабство не было необходимым элементом его существования. Напротив, принимая беглых крепостных и отстаивая их свободу, он мощно способствовал упадку более мягкой формы несвободы. Но, подобно античному государству, он был серьёзно и постоянно ослаблен внутренней борьбой группировок, и, подобно античному государству, он основывал привилегии своих членов не на правах человеческой личности, а на обязанностях гражданства.

Он знал не столько свободу, сколько «вольности»: права корпораций, закреплённые хартией; собственные права города как целого, гарантированные от посягательств короля или феодала и остального мира; права гильдий и ремесленных цехов внутри него; а права мужчин и женщин лишь постольку, поскольку те являлись членами подобных объединений.

Но подлинная слабость города-государства заключалась опять-таки в его изолированности. Он был лишь островком относительной свободы на границах или даже внутри феодального общества, которое с каждым поколением набирало силу. По мере улучшения путей сообщения и развития практических искусств центральная власть, особенно во Франции и Англии, начала брать верх над своими вассалами.

Феодальное своеволие и беспорядок были подавлены, и к концу XV века крупные объединённые государства, ставшие основой современных наций, уже существовали. Их возникновение повлекло за собой расширение и в некоторых отношениях улучшение общественного порядка; на ранних стадиях оно благоприятствовало городской автономии, подавляя местную анархию и феодальные привилегии. Но рост централизации в конечном счёте оказался несовместим с духом городской независимости и опасен для тех элементов политических прав, которые были завоёваны для населения в целом в результате прежних конфликтов между короной и её вассалами.

Таким образом, в Новое время мы вступаем с обществом, устроенным на вполне авторитарных началах: королевская власть верховна и тяготеет к произвольному деспотизму, а ниже короля простирается общественная иерархия от крупного земельного магната до подёнщика. По сравнению с более ранними формами общества достигнуто одно завоевание: основание пирамиды составляет класс, который по крайней мере пользуется личной свободой.

Крепостничество фактически исчезло в Англии, а в большей части Франции либо сошло на нет, либо свелось к некоторым тягостным повинностям, связанным с земельным держанием. С другой стороны, в Англии уже начался отрыв крестьянина от земли, заложивший основу будущей социальной проблемы, какой ей суждено предстать в этой стране.

Итак, современное государство отталкивается от авторитарного порядка, и протест против этого порядка, протест религиозный, политический, экономический, социальный и нравственный, есть историческое начало либерализма. Таким образом, либерализм предстаёт поначалу как критика, порой даже как разрушительная и революционная критика. Его негативная сторона на протяжении столетий остаётся главенствующей. Его задачей представляется не столько созидание, сколько разрушение: устранение препятствий, стоящих на пути человеческого прогресса, а не указание позитивной цели стремлений или возведение здания цивилизации. Он застаёт человечество угнетённым и стремится его освободить. Он видит народ, стонущий под произвольным правлением, нацию в порабощении у завоевателей, промышленное предприятие, стеснённое сословными привилегиями или подорванное налогами, и предлагает избавление. Повсюду он снимает давящий груз, сбивает оковы, расчищает завалы.

Но делает ли он столько же для того восстановления, которое потребуется, когда снос будет завершён? Является ли либерализм по существу своему созидательным принципом или лишь разрушительным? Имеет ли он непреходящее значение? Выражает ли он какую-то жизненную истину общественной жизни как таковой, или это временное явление, вызванное к жизни особыми обстоятельствами Западной Европы, и его работа уже настолько завершена, что он может довольствоваться передачей факела более новому и более созидательному принципу, сам же сойти с дистанции или, быть может, искать более отсталые земли для миссионерской деятельности?

Вот вопросы, на которые нам предстоит ответить. Заметим пока лишь, что обстоятельства его возникновения вполне объясняют преобладание критической и разрушительной работы, и из этого нельзя заключить об отсутствии созидательного потенциала. В действительности, будь то благодаря либерализму или благодаря консервативным инстинктам человечества, работа восстановления шла рука об руку с работой разрушения и от поколения к поколению становилась всё важнее.

Современное государство, как я покажу, во многом воплощает элементы либерального принципа, и когда мы увидим, каковы они и в какой мере они в действительности осуществлены, мы окажемся в лучшем положении для того, чтобы понять суть либерализма и решить вопрос о его непреходящей ценности.

[1] Это, разумеется, лишь одна сторона средневековой теории, но именно та, которая была ближе всего к фактам. Противоположный взгляд, выводящий власть правительства из воли управляемых, появился в Средние века отчасти под влиянием классической традиции. Но его главный интерес и значение в том, что он послужил отправной точкой для мысли более позднего времени. По данному предмету в целом читатель может обратиться к работе Гирке «Политические теории Средневековья» в переводе Мейтленда (Cambridge University Press) [Прим. пер.: Otto von Gierke, *Political Theories of the Middle Age*, trans. F.W. Maitland, 1900].

Глава II. Элементы либерализма

Я не могу предпринять здесь даже беглый очерк исторического хода освободительного движения. Я хотел бы лишь обратить внимание на главные пункты, в которых оно атаковало старый порядок, и на основополагающие идеи, направлявшие его продвижение.

## 1. Гражданская свобода

И логически, и исторически первым объектом атаки является произвольное правление, а первая свобода, которую необходимо обеспечить, есть право на обращение в соответствии с законом. Человек, не имеющий никаких юридических прав по отношению к другому и всецело находящийся в его распоряжении, с которым обращаются по его прихоти, является рабом этого другого. Он «бесправен», лишён прав. В некоторых варварских монархиях система бесправия подданных по отношению к королю временами проводилась вполне последовательно. В таких государствах мужчины и женщины, хотя и пользуясь обычными правами в отношении личности и собственности друг друга, не имели совершенно никаких прав, которые могли бы противопоставить королевской воле. Ни один европейский монарх или сеньор никогда открыто не обладал властью подобного рода, однако европейские правительства в разные эпохи и в различных областях осуществляли или притязали на власть, не менее произвольную по своей сути.

Так, наряду с обычными судами, которые предусматривают определённые наказания за определённые правонарушения, доказанные в ходе надлежащего судебного разбирательства, произвольные правительства прибегают к различным формам внесудебного ареста, задержания и наказания, зависящим исключительно от их собственной воли и усмотрения. Таков характер наказания «административным» порядком в России в настоящее время [Прим. пер.: имеется в виду практика административной ссылки в Российской империи начала XX в.]; заточения посредством *lettre de cachet* (королевского приказа об аресте) во Франции при *ancien régime*; всех казней по так называемому военному закону во времена мятежей и приостановления различных обычных гарантий немедленного и справедливого суда в Ирландии. Произвольное правление в этой форме стало одним из первых объектов атаки со стороны английского парламента в XVII веке, и эта первая свобода подданного была утверждена Петицией о праве, а затем снова Актом о Хабеас корпус [Прим. пер.: Петиция о праве (Petition of Right, 1628) ограничивала произвольные аресты и налогообложение без согласия парламента. Акт о Хабеас корпус (Habeas Corpus Act, 1679) гарантировал право задержанного на судебную проверку законности ареста]. Весьма показательно, что этот первый шаг к свободе в действительности представляет собой не более и не менее как требование закона. «Свобода людей при правительстве, — говорит Локк, подводя итог целой главе споров XVII столетия, — состоит в том, чтобы жить по постоянному правилу, общему для каждого члена этого общества и установленному учреждённой в нём законодательной властью».