Владислав Попов – Либерализм (страница 1)
Владислав Попов
Либерализм
Л. Т. Хобхаус
Перевод с английского В. И. Попова
Глава I. До либерализма
Современное государство есть характерный продукт уникальной цивилизации. Однако это продукт, который всё ещё находится в процессе становления, и частью этого процесса является борьба между старыми и новыми принципами общественного устройства. Чтобы понять новые, а это наша главная задача, мы должны сначала бросить взгляд на старые. Нам необходимо понять, что представляла собой та общественная структура, которая, главным образом, как я покажу, под влиянием либеральных идей, медленно, но верно уступает место новому зданию гражданского государства.
Прежняя структура сама по себе отнюдь не была примитивной. Что является истинно первобытным, сказать очень трудно. Но одно достаточно очевидно. Во все времена люди жили в обществах, и узы родства и простого соседства лежат в основе всякой формы общественной организации. В простейших обществах, по-видимому, именно эти узы, подкреплённые и расширенные, возможно, религиозными или иными верованиями, единственные, которые действительно имеют значение. Несомненно, что из основы происхождения и утка́ межродовых браков соткана ткань, из которой складываются небольшие и грубые, но тесные и сплочённые сообщества.
Однако узы родства и соседства действенны лишь в узких пределах. В то время как местная группа, клан или сельская община часто являются средоточием кипучей жизни, более крупное объединение, племя, редко достигает подлинного общественного и политического единства, если оно не опирается на военную организацию. Но военная организация может служить не только тому, чтобы удерживать одно племя вместе, но и тому, чтобы подчинять другие племена, и тем самым, ценой утраты многого из наиболее ценного в первобытной жизни, устанавливать более обширное и одновременно более упорядоченное общество.
Раз установившийся подобный порядок, однако, держится не на голой силе. Правители облекаются священной и неприкосновенной властью. Быть может, они боги или потомки богов. Быть может, они получают благословение и поддержку независимого жречества. В обоих случаях существующие власти распространяют своё господство не только над телами, но и над умами людей. Они помазаны Богом, потому что сами распоряжаются помазанием. Такое правление не обязательно ненавистно народу и не обязательно безразлично к нему. Но по своей сути это правление сверху. В той мере, в какой оно вообще затрагивает жизнь народа, оно делает это путём наложения на него обязанностей: воинской службы, податей, предписаний и даже новых законов, таким образом и на таких основаниях, какие представляются благими ему самому. Неверно, как утверждала одна школа юриспруденции, что закон как таковой есть приказ, навязанный высшим низшему и подкреплённый санкцией наказания. Однако хотя это неверно в отношении права вообще, это достаточно точное описание права на той конкретной стадии развития общества, которую мы можем для удобства назвать авторитарной.
На протяжении большей части мировой истории и в большей части мира два выделенных нами типа общественной организации были единственными из существовавших. Разумеется, каждый из них допускает всевозможные вариации в деталях, но если заглянуть глубже этих вариаций, мы обнаружим два повторяющихся типа.
С одной стороны, существуют малые родственные группы, нередко вполне жизнеспособные сами по себе, но слабые для целей совместного действия. С другой стороны, существуют более крупные общества, варьирующиеся по размеру и степени цивилизованности от мелкого негритянского королевства до Китайской империи. Они покоятся на определённом союзе военной силы и религиозных или квазирелигиозных верований; этот союз мы, выбирая нейтральное название, назвали принципом Авторитета [Прим. пер.: у автора Authority — принцип, согласно которому власть легитимна в силу своего положения, а не по воле управляемых].
На низших ступенях цивилизации, как правило, существует лишь один способ подавить распри враждующих кланов, защитить рубежи от общего врага или установить элементы внешнего порядка. Альтернатива авторитарному правлению — это возврат к относительной анархии дикарской жизни.
Но в классической древности появился иной метод. Город-государство Древней Греции и Италии стал новым типом общественной организации. Он отличался от клана и общины в нескольких отношениях. Во-первых, он включал в себя множество кланов и деревень и, вероятно, обязан своим возникновением объединению отдельных кланов на основе не завоевания, а сравнительно равноправного союза. Хотя город-государство был очень мал по сравнению с древней империей или современным государством, он был значительно крупнее первобытной родовой группы.
Его жизнь была более разнообразной и сложной. Он предоставлял больше свободы отдельному человеку и, развиваясь, даже упразднил старую клановую организацию, заменив её новыми делениями, территориальными или иными. В основе его лежало, по сути, не родство как таковое, а гражданское право, и именно это отличало его не только от общины, но и от восточной монархии. Закон, который он признавал и которым жил, не был приказом, навязанным правящей верхушкой подвластной массе. Напротив, само правительство подчинялось закону, а закон был жизнью государства, добровольно поддерживаемой всем корпусом свободных граждан. В этом смысле город-государство был сообществом свободных людей. Взятые вместе, его граждане не знали над собой господина. Они управляли собой, подчиняясь лишь принципам и правилам жизни, унаследованным от древности и обязанным своей силой добровольной верности сменяющихся поколений.
В таком сообществе некоторые из наиболее мучительных для нас проблем представали в весьма простом виде. В частности, отношения между личностью и сообществом были близкими, непосредственными и естественными. Их интересы были очевидным образом связаны воедино. Если бы каждый не исполнял свой долг, государство легко могло быть уничтожено, а население обращено в рабство. Если бы государство не заботилось о своих гражданах, оно легко могло прийти в упадок. И что ещё важнее: не существовало противостояния церкви и государства, не было разлома между политической и религиозной жизнью, между притязаниями мирского и духовного, который раздваивал бы верность граждан и противопоставлял авторитет совести обязанностям патриотизма. Описать такое сообщество как объединение людей ради благой жизни было не подвигом философского воображения, а вполне простым и естественным выражением фактов. Идеалы, к которым мы с трудом и сомнениями пробиваемся обратно, естественно вырастали из условий жизни в Древней Греции.
С другой стороны, эта простая гармония имела весьма серьёзные ограничения, которые в конечном счёте повлекли за собой крушение полисной системы. Ответственность и привилегии общественной жизни основывались не на правах человеческой личности, а на правах гражданства, а гражданство никогда не совпадало с населением в целом. Население включало рабов или крепостных, а во многих городах существовали многочисленные слои, происходившие от первоначального покорённого населения: лично свободные, но отстранённые от правящего круга.
Несмотря на относительную простоту общественных условий, город постоянно раздирался борьбой группировок, отчасти, вероятно, наследием старой клановой организации, отчасти следствием роста богатства и новых классовых различий. Положение ухудшалось тем, что городская организация не могла справиться с проблемой межгосударственных отношений. Греческий город цеплялся за свою автономию, и хотя принцип федерализма, который мог бы решить проблему, был в конце концов задействован, он пришёл слишком поздно в истории Греции, чтобы спасти нацию.
Созидательный гений Рима изобрёл иной способ решения политических проблем, порождаемых расширяющимися связями. Римское гражданство расширялось до тех пор, пока не охватило всю Италию, а позднее, пока не включило в себя всё свободное население Средиземноморского бассейна. Но это расширение оказалось ещё более губительным для свободного самоуправления города-государства. Население Италии не могло собраться на Форуме Рима или на Марсовом поле, чтобы избирать консулов и принимать законы, и чем шире распространялось гражданство, тем менее ценным для каких бы то ни было политических целей оно становилось.
История Рима, в сущности, могла бы послужить грандиозной иллюстрацией того, как трудно построить обширную империю на каком-либо основании, кроме личного деспотизма, опирающегося на военную силу и поддерживающего мир и порядок посредством эффективной бюрократической машины. В этом колоссальном механизме средоточием власти была армия; а точнее, каждая армия на своём посту на какой-нибудь далёкой границе была потенциальным средоточием власти. «Секрет империи», рано ставший явным, состоял в том, что императора можно было провозгласить и не в Риме [Прим. пер.: аллюзия на выражение Тацита *arcanum imperii*]. И хотя за личностью императора сохранялась определённая сакральность, а правоведы хранили смутное воспоминание о теории, согласно которой он воплощал народную волю, в действительности он был ставленником могущественной армии, утверждённым богом битв и удерживающим власть до тех пор, пока мог подавлять любого соперника-претендента. Распад Империи вследствие непрекращающихся военных усобиц был ускорен, но не вызван присутствием варварства как внутри, так и за пределами её рубежей. Для восстановления элементов порядка требовался компромисс между центральной и местной юрисдикцией, и вассал становился местным правителем, признающим верность далёкому суверену в большей или меньшей степени, смотря по обстоятельствам.