Владислав Петров – Азбучные истины (страница 3)

Дорого обошлось целовальнику Василию, даром что звался Небитым, рождение будущего царя Петра. После бочонка гостинодворцев народ распалился, учинил драку, дальше вдело ввязались стрельцы и выкинули несколько посадских за двери в свежий навоз. Василий до поры до времени сидел за прилавком, не впутывался, ждал, что само утихнет, но, когда на помощь посадским прибежали товарищи и взметнулась выше голов тяжелая лавка, которую когда-то крепко прибивал к полу, и пошла тараном бить по стенам, круша полки со штофами, он не выдержал, ринулся в гущу дерущихся и заревел:

— Что ж вы делаете, окаянные?!

Никто его не слушал: стрельцы бились с посадскими не на жизнь, а на смерть. И ладно бы еще — разгромили кабак. Но когда Василий, мужик нехлипкий, одного толкнул, другого поволок к выходу за козлиную бороду, не в меру ретивого третьего саданул, что было сил, и сам получил в ответ по скуле, — вдруг откуда-то из-под ног выполз ярыжка и возопил:

— Государево слово и дело!

Прекратил ходить таран по стенам, стало тихо. Как из-под земли явились приставы государевы. Василий Небитый обрадовался — что прекратили крушить кабак — и в ту же секунду похолодел, побледнел, отшатнулся. Указывал ярыжка на него, а присмиревшие драчуны, стрельцы и посадские, хором подтверждали, будто возвел он хулу на новорожденного царевича.

— Не было, не было!.. — закричал в ужасе.

Или — было? Может, и обронил в запале: дескать, от этого царевича один убыток. С Василием и раньше бывало — кровь бросалась в голову, находил морок, словно ночь наступала, и, что происходило этой короткой ночью, вспомнить не мог.

Но про морок объяснять поздно — схватили его приставы, поволокли в Разбойный приказ. Подьячий дело настрочил и, чтобы скучно не было, присочинил кое-какие другие вины. Сначала Василий плакал, просил, умолял, малых детей своих поминал, сулил несуществующий золотой клад, но подьячий и ухом не вел. Рядом, пока скрипело перо, пытали на виске какого-то злодея. Поднятый кверху на блоке, с вывороченными суставами, натянутыми донельзя жилами, он корчился под ударами длинника, но молчал, только постанывал. Тогда палач поджег веник, стряхнул огонь и легонько провел им по окровавленной спине. Этого злодей не выдержат, завыл и — обвис, поник головой. Палач опустил его на пол, и подьячий указал концом пера на Василия.

— Этого давай!

— Все признаю! Все! — закричат Василий в смертном ужасе, и подьячий, довольный, завозил пером по бумаге.

Записанные вины оказались огромны — за них следовало лишить языка и клеймить. После допроса Василия отвели в темный подвал, посадили на цепь. Рядом хныкай смрадный старик; у противной стены шевелились какие-то тени. Полночи Василий простоял: брезговал садиться на загаженный пол; так и задремал на ногах и очнулся от резкого стука. Стражники с алебардами вошли в узилище, сняли его с цепи, повели в пыточную. Там были те же: подьячий и палач.

— Ну, сказывай про золотой клад, или... — без предисловий начал подьячий и перевел взгляд на палача, который с видимым безразличием поигрывал кнутом.

— В Верхних Садовниках спрятан, у дороги. — сказал Василий, лихорадочно соображая, что другого пути к спасению может и не быть. — А отпустите, если покажу?

— Там посмотрим, — неопределенно пообещал подьячий. — Пошли!

Василия вывели во двор, где в повозке с кирками и заступами скучали два холопа. Подьячий взял поводья, а палач с пищалью поместился напротив Василия. Медленно поехали в Замоскворечье; у каждой рогатки останавливались, подьячий выкрикивал сторожей, и те пропускали их дальше. Наконец переехали Москву-реку и вплотную подобрались к месту, где когда-то сожгли труп Лжедмитрия, зарядили поганым пеплом пушку и выстрелили в сторону Польши.

— Здесь, что ли? — спросил подьячий.

— Подале чуть, — сказал Василий. — Спешиться надо, там приметы есть, отсюда не видать.

Он вылез из повозки, покружил среди деревьев, прикидывая, не броситься ли в прогал между ними, в предрассветную тьму, но рассудил, что со связанными руками далеко не уйти. Наконец, отойдя от дороги подальше, сказал неуверенно:

— Вроде здесь, на два аршина закопан...

Принесли инструмент, холопы стали ковырять каменистую землю. Быстро умаялись, сели передохнуть.

— Этому нешто дать лопату? — кивнул на Василия палач.

— А не убежит? — высказал опасение подьячий.

— Куда денется? Под пищалью далеко не убежишь.

А Василий убежал. Как развязали и дали лопату, рубанул ближнего холопа и прыгнул в кустарник. Вслед выстрелили. Не оборачиваясь, Василий понесся вдоль государева аптекарского сада. Крики вдали затихли, но он бежал еще долго, пока нс обессилил совсем. Упал на землю и закрыл глаза, а когда открыл, увидел, что уже рассвело.

[1673] В следующем году, на Сретение Господне, девка Матрена, из забытых данилинских крестьян, опросталась младенцем женского пола с лягушачьей перепонкой на правой ноге.

И в том же феврале умер пан Анджей Осадковский. Это прискорбное событие случилось как гром среди ясного неба, ибо казалось, что здоровье пана Анджея идет на поправку. Он поднимался с постели, выходил, опираясь па палку, на крыльцо и делал несколько шажков по хрусткому снегу. Изредка даже пересекал двор, добирался с остановками до конюшни, наваливался грудью на коновязь и смотрел на опустевшие стойла. Удар, случившийся в прошлом году, что-то повредил в голове пана Анджея, и он никак не брал в толк, что коней — а кони были его страстью — у него больше нет. Равно как нет и многого другого, к чему он привык и без чего себя не мыслил.

Родился пан Анджей в семье богатой и знатной, но в последние голы отчаянно неудачливой. Его дед Стефан, рубака и выпивоха, обретался при дворе короля Сигизмунда III и, несколько преувеличивая, возводил свой род к древнеримским героям. Вместе с сыновьями Павлом, Ксаверием, Тимофеем и Болеславом он принял участие в двухлетней осаде Смоленска и одним из первых оказался у собора, в котором заперлись защитники города, — с женами и детьми, говорят, их было не менее трех тысяч. Под молитвенное пение осажденных поляки тараном ударили в двери, сломали их, ворвались в собор — и тогда раздался взрыв страшной силы. Если и остались живые внутри собора, то одни увечные, которых тут же добили озверевшие паны, ибо не ожидали такого вероломства: немало польских жизней осталось под развалинами. Пана Стефана, раздавленного грудой кирпичей, опознали по сабельной рукоятке. Зато Павел, Ксаверий, Тимофей и Болеслав вернулись домой с богатыми трофеями.

Но трофеи не пошли впрок: сыновья умерли один за другим, а потомков их разметало по Речи Посполитой. Пан Анджей, сын Болеслава, осел в подольском имении, месте весьма неспокойном, на границе с Османской империей да рядом с неугомонными украинскими казаками. Жил бурно, все, что давало имение, пропивал: в доме вечно столовались и ночевали какие-то непонятные люди. Доходило до распродажи кафтанов, но потом жизнь снова налаживалась, и начинаюсь привычное беспутство. Его знали все ростовщики в округе, и никто не отваживался отказать ему в ссуде, хотя пан Анджей часто забывал о своих долгах и не любил напоминаний о них. Был случай, когда он хотел повесить надоедливого еврея, имевшего несчастье дать ему взаймы.

В общем, он вел обыкновенную жизнь польского пана, разгульную и беспросветную. К сорока годам пан Анджей трижды женился, но благоверные не задерживались на свете. Когда на семейном погосте появилась третья могила, пан Анджей сделал перерыв и снова пошел под венец, перевалив на седьмой десяток. Юная жена не замедлила забеременеть, разрешилась мальчиком и отдала Богу душу, занемогши родильной горячкой. Дочкам от прежних жен было уже за двадцать, но замуж они не торопились. Толстые, некрасивые, чересчур набожные, однажды они огорошили отца сообщением, что готовят себя к монастырской жизни. Пан Анджей плюнул с досады на пол, растер сапогом и с тех пор старался их не замечать. Вот к этим-то нянькам и попал лишившийся матери младенец, при крещении получивший имя Тадеуш.

Странный рос мальчик, бледный, молчаливый, — он все время о чем-то думал. Отец держал его при себе, усаживал за стол, когда приезжали гости, мелкая каменецкая шляхта. Бритоголовые паны бахвалились, ругали ростовщиков, грозились, если придут турки, гнать их аж до Стамбула и оторвать хвосты их лошадям, а самим туркам головы. Напившись, пан Анджей забывал о сыне, и тогда сестры выхватывали мальчика из толпы разгоряченных гостей и тащили на свою половину, где умиротворенно пахло ладаном. Тадеуша усаживали на подушки и в три голоса читали Евангелие. Он слушал, и глаза слипались; сестры теребили его, и он научился спать с открытыми глазами. В снах разгул пьяной, пропахшей потом и табаком шляхты накладывался на евангельские сюжеты, и воскресший Лазарь выходил из склепа в несвежем, как у отца, жупане и просил горилки.

В год, когда турки приступом взяли каменецкую крепость, Тадеушу Осадковскому исполнилось десять лет. Пан Анджей был в параличе, ни жив ни мертв, — с постели встать не мог и только мычал, когда османы выносили из спальни добро; оно и к лучшему — пощадили его, немощного. А кое-кого из друзей пана Анджея, обещавших лишить турецких лошадей хвостов, повесили в назидание прочим шибко гонористым панам. Дочери прятались на своей половине, да без толку: и туда вошли турки, узрели расплывшиеся формы, усугубленные широкими сарафанами, радостно загалдели, зачмокали губами. Выволокли толстомясых во двор, забросили, как мешки, на лошадей — и поминай как звали; больше не видел Тадеуш сестер.