Владислав Петров – Азбучные истины (страница 4)
Немногочисленных слуг турки частью перебили, частью те сами разбежались. Из дворни при Осадковских остались эконом с супругой: они и пана Анджея выхаживали, и за юным паненком приглядывали. И вели себя как хозяева; а когда пан Анджей преставился и его грузное тело перенесли на стол — тот самый, за которым любила пировать каменецкая шляхта, перебрались в панскую спальню.
В ночь после похорон дом заполыхал с трех концов; эконом с женой голяком выскочили наружу. А паненок в бараньем полушубке и сапожках на меху, со шляхетской грамотой, предусмотрительно положенной в ранец вместе с краюхой хлеба и куском копченой свинины, пошагал по раскисшей дороге куда-то на запад.
В Москве февраль выдался снежным: за ночь наметало так, что утром двери отворяли с трудом.
Самуил Яковлев смотрел в окошко на отвесно падающие снежинки и думал о судьбе. Кто бы предсказал ему, шкловскому еврею, делавшему мелкую коммерцию в обозе польской армии и в таком качестве попавшему в русский плен, что через семнадцать лет он станет выполнять торговые поручения царевых бояр? Очень кстати на Руси полюбили токайское! Не успели русские с поляками заключить мир, а винный обоз уже отправился в далекий путь. По Смоленской дороге через Можайск, Вязьму, Дорогобуж и Смоленск добирались до литовской границы, далее путь лежал по землям Великого княжества Литовского, коронной Польши — и, наконец, Венгрия.
А на литовских землях стоял родной Шклов, еврейская община которого издавна промышляла виноторговлей.
Среди земляков-единоверцев у Яковлева нашлись партнеры: встречались на границе, перегружали бочонки в яковлевские подводы, и он не мешкая отправлялся назад. Оборачивался быстрее иных торговцев и с такой, казалось, малости разбогател. Нынче у него был дом на Кукуй-слободе, полный амбар припасов, богатый выезд и расположение русских вельмож: сам князь Иван Андреевич Хованский, в бытность смоленским воеводой, приглашал Самуила в свои покои и беседовал подолгу.
Но одного у виноторговца не было и быть не могло — детей. Мальчиком его угораздило встретить на узкой дорожке пьяного ландскнехта и получить ногой в пах; всего-то один не самый сильный удар, но яички стали усыхать. В последнюю поездку Самуил привез из Шклова шестилетнего Иосю, словно в зеркале отлитую свою маленькую копию; это сходство и решило дело. Ребенок принадлежал к дальней и бедной родне Самуила; он рано потерял родителей, и его опекуны с радостью избавились от обузы. Уже в Москве Яковлев записал его сыном, и теперь Иося, одетый в длиннополый черный кафтанчик, чинно сидел рядом с ним и смотрел, как падает снег. Была суббота, девятый день месяца адара, и работать не полагалось.
А у Никиты Хлябина в эту субботу случилась маета; из Каменного приказа затребовали мастера-изразечника ради украшения печей в новых палатах бояр Милославских, и выбор пал на него. Ехать не хотелось: слабогруд стал с годами, кашель донимал, — но деваться некуда. Посему, как отстояли заутреню, начались сборы. С собой взял восьмилетнего сына Ивана, младшего в семье, — до Ивана Бог давал одних дочерей. Склонности к изразечному делу сын не выказывал, но изрядно рисовал углем на досках, и лучшие ярославские богомазы сулили ему завидное будущее. В Москве Никита собирался бить челом жалованному живописцу Федору Евтихиевичу Зубову, чтобы взял сына в учение.
Человек, зарезавший драгомана из рода Маврокордато, в этот день перебрался через Босфор на азиатский берег. Его искали по всей Турции, а он даже не пытался покинуть Фанар и все эти месяцы прятался в доме православного священника. Тот сильно рисковал, но он был греком и, не одобряя убийства драгомана, как не одобрял убийства вообще, посчитал необходимым помочь соотечественнику. Ибо убийца тоже был греком, хотя носил турецкое имя Юсуф, которое получил, приняв ислам; в прежней жизни его звали Алексосом. С драгоманом их пути пересеклись неслучайно — ради этой встречи Алексос-Юсуф принял чужую веру и позволил подвергнуть себя обрезанию. Он нанялся в услужение к Маврокордато и затаился в ожидании случая распороть клинком жирное брюхо драгомана. Когда случай представился. Алексос-Юсуф не оплошал. Брюхо драгомана лопнуло, как спелый арбуз, и кишки вывалились на землю. Драгоман того заслужил, ибо двенадцать лет назад, не церемонясь, отдал на растерзание туркам семью Алексоса-Юсуфа, жившую на землях Маврокордато. Причиной был невозвращенный долг — да так ли важна причина, когда вырезали всех мужчин, а женщин увели с собой? Мальчика Алексоса подобрали клефты, хозяева окрестных гор, чье прозвание по-русски означает
Теперь он наконец оставил убежище, нанял на деньги священника каик и переправился на другой берег пролива. Дорога до родных мест по восточному побережью Мраморного моря предстояла неблизкая, но она казалась Алексосу-Юсуфу (быть Юсуфом ему оставалось недолго) легче легкого. Гордый своим хитроумным планом, он вроде бы удалялся от Греции и в то же время приближался к ней. Где-нибудь в месте соединения Мраморного моря с Эгейским он рассчитывал пристать к рыбакам с греческих островов или на худой конец выдать себя за торговца и сесть на корабль.
План почти сработал: с торговым караваном он дошел до Измира и договорился с моряками. Но когда фелюга готовилась отойти от пристани, Алексос (он как раз переставит быть Юсуфом) перехватил взгляд внимательных глаз. И тотчас к сходням побежали стражники — могли он предположить, что люди Маврокордато узнают его в самый последний момент?
Спасения не было, и Алексос (тут уж совсем пропал резон ему оставаться Юсуфом) бросился в море, и волны Измирского залива сомкнулись над ним.
Стражники страшно огорчились, что упустили добычу. Они бегали по пристани, собирались кучкой и вглядывались в воду, о чем-то перешептывались и снова разбегались. Наконец сообща решили, что беглец утонул, и угомонились. Неторговый представитель Маврокордато, человек по имени Кемаль, узнавший грека-убийцу, рыскал по берегу до темноты и отправился восвояси, лишь когда солнце свалилось в море. Дома его ждали темноволосая жена-турчанка и светловолосая жена-славянка, купленная осенью на невольничьем рынке. Новая жена, звавшаяся когда-то Марией Осадковской, обладала неоспоримым достоинством — широким задом, расплющенным за годы сидения на скамьях каменецкого костела. Именно это, надо полагать, привлекло в ней Кемаля, и он, порой совсем забывая про первую жену, все свое внимание уделял Марии, которую теперь звали Зухрой. Жена-турчанка неистово ревновала, и Кемаль, вспоминая ее ломающийся голос, не без оснований предполагал, что в скором будущем дебелую Зухру ждут серьезные неприятности. Ему было муторно от мысли, что придется заниматься женскими дрязгами. [март 1673; февраль 7181; адар 5433; зу-л-каада 1083]
Глава И десятеричное (II),
В ней сообщалось
о подвигах во время второго Чигиринского похода
отца и дядьев Алексея Смурного
и как приветил их гетман Самойлович,
о жизни Алексоса-Юсуфа у хиосских пиратов
и его гибели на турецком колу,
о скитаниях Василия Небитого и пастве старца Савватия,
который признавал за огнем великую очистительную силу,
о том, как росла сиротой Мари Дюшам
и как попрошайничал сын Василия Небитого — Архип;
отображалось в подробностях
обнаруженное Евстигнеем Данилиным в Горелках
сплошное разорение и как он вывез оттуда
Настасью, девчонку лет трех;
рассказывалось о конкуренции кукуйских виноторговцев,
обучении Ивана Хлябина в Оружейной палате
и жизни Тадеуша Осадковского у иезуитов;
упоминались турок Кемаль и его жены,
сын Хаджи Ахмеда — Енебек,
воспитанный в семье оседлых калмыков,
афганец Масуд, хозяин белого верблюда,
а также владельцы песочных часов
с надписью MEMENTO MORI в период
с месяца сафар 1083 года хиджры по июль 1687 года от Р.Х. —
Алим, Надир, Фрол Клеймо, Кирсан и Усунгур;
живописалась свадьба
исфаханского купца Арутюна
и тифлисской красавицы Тинатин;
перечислялись строения архитектора Джакомо Кальвини,
одинаковые, как табуреты;
совершался экскурс в родословную Барабановых
и в красках изображался праздник
в семье персидского слоновщика Мехди
по случаю рождения сына Садыка;
а в финале
выводился на сцену янычар,
чья внучка Улдуз станет третьей женой тимариота Мансура,
и говорилась пара слов о пасторе Свене Юхане Тальке,
чей внук Юхан Адольф появится
в главе ГЛАГОЛЬ
Глава БУКИ (III),
[август 1687; август 7195; ав 5447; рамадан 1098] Тринадцатилетний мальчик прыгнул в море и вынырнул с дурашливым воплем — на мелководье неподалеку от Марафона. Звали его Алексосом, но уж никак не Юсуфом. Он был как две капли морской воды похож на своего отца, тоже Алексоса, которому когда-то, у турецкого берега, посчастливилось уйти от преследователей. Впрочем, Алексос-старший шестой год лежал в могиле.