Владислав Петров – Азбучные истины (страница 27)

Когда Иосиф бен-Иаков отошел в мир иной, и невесть откуда взявшиеся опекуны отправили пана Ружанского в отставку, Мойша продолжил с ним общаться, хотя делал это по возможности скрытно. К бармицве он уже был потерянным для кагала человеком, но внешне все выглядело благопристойно. Что-то должно было произойти, чтобы застывшее положение вещей изменилось.

...И вот — произошло. Мойша отер кровь и пошел прямиком к Ружанскому.

— Я решил переехать к тебе, — сказал он твердо. — Я больше не хочу быть жидом.

Пьяный Ружанский ничего не понял, но прослезился.

...Крепостью Татищева была только по названию. Конечно, если бы Егор Горелов не ходил по шлиссельбургским валам, то, может быть, и принимал бы здешний частокол за крепостное сооружение, а так — увольте! Гарнизонные солдаты, за редким исключением происходившие из местных, раскрывали рты, когда он рассказывал о прежней службе. Особенно смачно повествовал о Санкт-Петербурге, через который когда-то дважды промаршировал. Всякий раз появлялись новые подробности, и как-то Егор договорился до того, будто стоял на карауле в самом что ни на есть дворце и матушка-императрица, проходя мимо, одарила его ласковой улыбкой. Языком трепать Егор был мастер; тем более что уличить его во вранье охотников не находилось.

За девять лет в Татищевой Егор женился, оброс детьми, обзавелся хозяйством и скорей ощущал себя крестьянином, нежели солдатом. Офицеры, слава Богу, давали послабления по службе. Но последние два года, как в Яицком городке забузили казаки, поблажки прекратились. Присланный в Татищеву начальником полковник Елагин повел дело так, что стало не до жены. Когда же пришло известие о разгоревшемся бунте, а потом и в самой Татищевой поймали разбойника, который именем из небытия восставшего императора призывал перекинуться на сторону мятежа, Елагин и вовсе перестал давать солдатам отдых. Неделя прошла в сплошных учениях, а к ее исходу в Татищеву вошел с большим отрядом бригадир барон Билов. Злодеи под водительством Емельки Пугачева сидели у него на хвосте, и бригадир надеялся отсидеться в Татищевой.

Не вышло. Утром 27 сентября мятежники показались в виду защитников крепости, а вечером уже хозяйничали внутри частокола. Билову отсекли голову, Елагину живому взрезали на груди кожу и задрали на лицо, прочих офицеров повесили, а над женами офицерскими прежде, чем лишить жизни, в очередь надругались. Рядовых согнали в кучу, потом из толпы мятежников выехал конный в простом армяке, чернобородый, с желтыми конопатинками на выдубленных щеках. Перед ним выскочили вестовые и закричали:

— Государь, государь!.. Присягайте государю!

Егор оглянулся. Люди вокруг него, кто с готовностью, кто медленно, нехотя, обнажали головы и опускались на колени. Он тоже опустился. Но несколько человек остались стоять. Их оттащили к частоколу и расстреляли.

Всех прочих обрили по-казацки и зачислили в мятежную армию.

Зимовка в гавани Ванинау, у Восточной лагуны, подошла к концу. Песцов и морских бобров добыли немеряно. Соблазнял Илью Васильева этот остров, поросший березой и рябиной — русскими деревьями. Второй раз зимовал на Урупе, даже походной женой, бабой из айнов, здесь обзавелся — звал ее по-русски Гашкой, Агафьей то есть, чтобы не ломать язык о корявое имя. Иногда вдруг являлась мысль поселиться на острове навсегда, да сразу боязно становилось: а как не придут больше русские на Уруп? Не в апонцы же подаваться — эти разве что в рабы возьмут, уж больно злой народец. То ли дело простодушные айны — за горстку мишуры готовы завалить бобровыми шкурами... Но простодушные — не значит понятные. Гашка бровью не повела, когда уезжал после первой зимовки, стояла столбом, ковыряла в зубах рыбьей косточкой. Но когда вернулся, издали узнала среди сходящих на берег русских, в ноги бросилась, стала сапоги целовать. Он неловко отбивался, товарищи покатывались со смеху, а она, не отворачивая лицо от тычков, возилась у его ног, как собачонка. Ничего более не оставалось, как поднять ее, прижать к себе, успокоить...

А вечером все уже было так, будто и не отъезжал он никуда. Илья лежал на топчане в обжитой пещере на высокой горе, куда на колесах затащили привезшую их лодью и откуда было видно море чуть ли не до самой Апонии; булькало варево в котле. Гашка сидела в изголовье, гладила его по волосам. Так (если учесть еще и бесконечный промысел) прошли половина осени, зима и начало весны. Теперь за день до отплытия, когда лодья, груженная меховой рухлядью, опять стояла на воде, ничего не поменялось — только у Ташки вырос живот, и в нем, если приложить ладонь, ощущалось шевеление. Жалкая сидела она, зная, что расстается с ним, скорее всего, навсегда. «А ведь мой ребенок в ней, может быть, сын даже...» — подумал Илья, запрокинул голову и посмотрел в глаза Ташки. В этот момент раздались выстрелы...

Илья вскочил, схватил ружье, отодвинул шкуру, закрывающую проход, и выглянул наружу. Внизу рядом с их лодьей качался на волне неизвестный корабль, и с него в пену прибоя сигали люди. «Апонцы!» — смекнул он. Его товарищи выбрались из своих нор кто в чем: накануне отплытия прощались с походными женами и расслабились, не ждали нападения. Апонцы, сверху словно игрушечные, перебили бывших при лодье артельщиков и полезли по склону. Было их раза в два больше русских...

К наступлению темноты отбили две атаки. Апонцы отошли к кораблям, но не отплыли, хотя вся добыча артельщиков была в их руках. Зверобои собрались для совета. Кое-кто стоял за то, чтобы отсидеться в пещерах: дескать, рано или поздно апонцы уйдут, а что до рухляди — то дело наживное; и разного дерева, слава Богу, вокруг растет много — хватит лодью построить. Но штурман Михаил Петушков их осадил.

— Нет, ребятушки, — сказал. — Рухлядь для них не главное, раз сразу не ушли. Их цель — наши кишки выпустить, чтобы русским впредь неповадно было сюда являться. Не угомонятся они, пока своего не добьются... или пока мы им кишки не выпустим. Сейчас подходящее время ударить, ведь они думают, что мы поглубже в щели зароемся...

На том и порешили. Спустились с горы, послали к апонскому лагерю разведчиков. Те разглядели часовых и немногих сидящих у костра апонцев. Остальные, вероятно, устроились на кораблях, поставленных на якоря. Один оставался выход: идти на абордаж. Обогнули лагерь с двух сторон, вошли в холодную воду — незрелая луна запуталась в облаках и ничего не освещала — и достигли кораблей, танцующих на невысокой волне. Там русских не ждали, и, когда они, подобные морским призракам, поднялись на борт апонской посудины, поначалу не раздалось ни звука тревоги, и первые апонцы были зарезаны во сне.

И завязалась бойня. В темноте кричали, лязгало железо да раздавались редкие выстрелы — не было времени перезаряжать ружья. Не понять было, кто побеждает. В какой-то момент Илья Васильев, чудом увернувшись от сабельного удара и в свою очередь обрушив топор на противника, выпрямился, передыхая, и сразу получил чем-то тяжелым по голове. Упал, отполз, оставляя кровавый след, в закут у переборки. Там пришел в себя и — сам не понял откуда взялось — дал зарок забрать Гашку с собой и жениться на ней, если останется в живых.

Видно, зарок подействовал: когда Илья вышел из убежища, сжимая подобранный на полу самурайский меч, бой уже был выигран. Апонским судном завладели русские; зверобои разворачивали пушечку, чтобы ударить по собственной лодье, которая спешно выбирала якорь. Оставшиеся на берегу апонцы метались в свете костра у кромки прибоя: их тени ложились на воду. Некоторые попытались достичь лодьи вплавь, но товарищи не дождались их и отчалили. Вслед уходящим неслись проклятия, но продолжалось это недолго — русские приладились к ружьям и раскрошили выстрелами торчащие из воды злосчастные апонские головы...

На рассвете пугачевцы двинулись по Арскому полю на Казань, обошли с флангов главную городскую батарею и правым крылом ворвались в предместья. Удар левого крыла, наступавшего через немецкое кладбище, пришелся по Суконной слободе. Здесь, у Горлова кабака, нападавших ожидала пушка, но первый же выстрел разнес ее в куски, и голова канонира, отлетевшая при взрыве на порядочное расстояние, стала добычей башкир, шедших во главе мятежников. Те встретили неудачу защитников слободы глумливыми воплями и ради устрашения противника воздели оторванную голову на пику с привязанным к древку конским хвостом.

Суконщики, однако, не отступили и приняли мятежников в рогатки; завязалась рукопашная, в которой луки и стрелы башкир оказались бесполезны, а кулакам суконщиков было раздолье. Чаши весов заколебались, башкиры попятились, но тут артиллерия самозванца взгромоздилась на Шарную гору и саданула оттуда по Суконной слободе картечью, не разбирая своих и чужих. Люди бросились врассыпную, и посреди улицы остался лежать зловещий бунчук.

Заряды на Шарной быстро кончились, но оборона слободы была нарушена. В образовавшиеся прорехи потекла разношерстная голытьба, и лишь рекрутированные Пугачевым солдаты пытались сохранить видимость строя. Среди них бежал, потрясая сабелькой, Егор Горелов, по матери правнук потомственного дворянина Евстигнея Данилина, а по отцу — кабатчика Василия Небитого.