Владислав Петров – Азбучные истины (страница 29)
А Перпетуя, уже без него, родила дочь Анфису.
Накануне Рождества Христова двенадцатилетний внук слоновщика Ага-Садыка. названный именем деда, принял крещение в молельне старообрядческой общины купца Федора Косцова, недавно, благодаря умягчению правительства, обретшей легальный статус. Мальчика обильно полили святой водой, очистив от грехов, совершенных до крещения, и нарекли, согласно месяцеслову, Николаем, дав фамилию Фролов по имени восприемника приказчика Фрола.
Так Косцов удовлетворил особый род тщеславия: выполнено было главное условие, поставленное им матери Садыка, то есть — прости Господи! — Николая, чтобы взять мальчика в услужение. И стал внук слоновщика янычаром наоборот. С этого дня он более не голодал, спал в тепле и понемногу приноравливался к строгому, по-солдатски организованному быту купеческого дома.
Глава ЖИВЕТЕ (XI),
[4 (15) октября 1786; 23 тишрея 5547; 22 зу-л-хиджа 1200] Сенная площадь, и без того всегда шумная, производила такие звуки, что у добропорядочных обывателей возникали мысли о бунте. Так евреи отмечали Симхат Тору, завершающую изобильный праздник Кущей, ибо «сказал им Господь: сделайте ради Меня маленькую трапезу, чтобы порадовался Я за вас...». Указание Господа несколько перевыполнялось: трапеза была отнюдь не маленькой. Участники застолья пели гимны, а иные не в силах усидеть на месте с оглушительными воплями пускались в пляс. Между ними сновали дети, держа яблоки с воткнутыми в них свечами.
Петербургу было не привыкать к зрелищу празднующих инородцев: здешние магометане даже в турецкие войны справляли Курбан-Байрам, а уж неправославные христиане — лютеране, католики и армяне — чувствовали себя в русской столице, как дома. При Екатерине II к этому многообразию прибавились евреи из отобранных у Польши и присоединенных к империи украинских и белорусских земель.
Мы застали евреев в счастливые для них дни: страна, чье подданство они неожиданно приобрели, еще не решила, что делать со столь необычным человеческим материалом. Евреи тем временем с энтузиазмом осваивали — в прямом и переносном смыслах — новые пространства. К середине восьмидесятых годов они прочно обосновались в Петербурге. Их торговля процветала. Преуспеяние зиждилось на освобождении от уплаты податей, которое они устроили себе сами, избегая приписываться к торговым сословиям. Пока правительство разобралось что к чему, были нажиты состояния. Вот тогда-то и узнали петербуржцы о Рошгашане, Хануке и Суккоте. Как свидетельствует историк: «...Тысячи зрителей толпились по дворам, любуясь странными празднествами евреев».
Днем 4 октября среди этих зрителей оказались одетые в мешковатые миткалевые платья и косынки воспитанницы императорского театрального училища. Одна из них, Агафья Марьянина, представляет для нас особый интерес. Девушки пришли на площадь из озорства: как раз Агафья и подбила их вместо традиционного воскресного гуляния в Летнем саду идти глазеть, «как жиды гуляют». Обманув бдительность надзирательницы, они пустились в неблизкий путь и, еще не дойдя до Сенной, раскаялись в содеянном. Сговорились, однако, все-таки взглянуть на жидов одним глазком и тут же бегом назад. А на площади неистовствовало веселье: оно как раз переходило в ту стадию, когда все грохочет, вертится и уже правит бал хаос, но даже в нем еще различима заложенная изначально гармония.
Агафья смотрела недолго, всего минуту; освещенное сотнями свечей место красочного действа запечатлевалось в ее памяти неделимым ярким пятном. В последнее мгновение она встретилась глазами с человеком, стоящим среди празднующих. Так уж совпало, что он повернул голову в ее сторону. Агафья отвела глаза, в следующий миг подруги потянули ее из толпы.
Этот невзначай перехваченный взгляд не шел у Агафьи из памяти. А вечером на представлении «Андромахи» в Большом театре, когда допущенные за кулисы воспитанницы, по обыкновению, рассматривали сквозь щелки в декорациях зрительный зал, в одной из лож Агафья увидела человека с жидовского праздника. Он стоял за креслом важного вельможи и почтительно внимал ему.
Сидевший в ложе вельможа был знаменитый богач полковник Гарновский, поверенный в делах Потемкина, а человек, стоявший за креслом, — один из управляющих полковника Фридрих Михаэль. Да это был он, внук Иосифа бен-Иакова, возвративший свое первое имя и разбивший его надвое: получились имя и фамилия. В семнадцать лет он явился в Петербург с дедовыми деньгами и напросился в партнеры к откупщику Перетцу. Но что-то там у них с Перетцом не заладилось. Фридрих вывел из дела основательно усохший капитал и подумывал податься в Европу (было, было нечто такое в генах Иоси Яковлева, что заставляло его потомков скитаться по свету!), но случайно познакомился с управляющим Гарновского Лазарем Слоновым, а тот как раз искал себе помощника.
Место Фридриха вполне устроило. Пару раз он ездил в Германию с деликатными поручениями, когда полковник вдруг стал наследником герцогини Кингстон, и с тех пор пользовался его доверием. Шкловских выходцев не чурался, но общался с ними редко и на Сенной оказался едва ли не случайно. Вопросы вероисповедания осторожно обходил, носил исключительно немецкое платье, говорил равным образом свободно на немецком и польском; русский выучил, но пользовался им по необходимости. Летом Фридриху Михаэлю стукнуло двадцать восемь лет, женат он не был и обходился без слуги — вовсе не из экономии, а потому что все привык делать сам; готовить к нему приходила молодая женщина и, похоже, их отношения не ограничивались кухней. Устроенная жизнь не давала оснований искать перемен. Но перемены близились.
Полковник обожал театр, являлся туда с утра и ложу использовал в качестве кабинета. Волей-неволей Фридрих был в курсе театральной жизни; поэтому на Сенной сразу распознал в одетых, как монашки, девушках воспитанниц училища. И конечно же удивился, поскольку знал о строгих училищных порядках. Впрочем, строгости кончались, когда на воспитанниц обращали внимание вельможные ловеласы. Гарновский был из их числа: в его доме у Измайловского моста жил целый гарем актерок. И вот этот человек прислал Агафье Марьяниной приглашение на музыкальный вечер.
Ей исполнилось семнадцать, по неписаным правилам уже следовало обрести покровителя. Принять ухаживания Гарновского означало получить по выпуску из училища место в труппе, отвергнуть — почти наверняка вернуться в пропахший нищетой дом, где спивается отец и где мать будет мучить упреками за упущенный шанс. Агафью переполнило невероятное чувство, в котором перемешались и страх, и смутная надежда, и жгучее любопытство. Она двигалась, как во сне, отвечала невпопад... (Но, отбросив сантименты, заметим не в осуждение: раз не сказалась больной и поехала — значит, решилась).
Гарновский прислал за ней управляющего — того самого, что стоял в театре за креслом. Моросило, низкие тучи скрывали ангела на шпиле Петропавловского собора. Девушка и ее сопровождающий не перемолвились ни словом и ни разу не глянули в глаза друг другу.
В доме полковника Агафья обнаружила, что она единственная гостья. Но Гарновский не торопил события: все свелось к совместному разучиванию романсов, и вечером экипаж отвез Агафью назад в училище. А новое, через несколько дней, приглашение, не нашло адресата: Агафья исчезла — лишь оставила письмо, чтобы не искали более. Был большой переполох, но в опасении гнева императрицы, под чьим патронажем находилось училище, дело замяли. Гарновский догадывался, что произошло: в один день с Агафьей пропал Фридрих Михаэль. Полковнику ничего не стоило вернуть и примерно наказать беглецов, но он пальцем не пошевелил... Благородный человек, однако.
Итак, любовь! Мгновенная, непредсказуемая, сродни безумству, чьи пути неисповедимы. Почему такое случилось именно с Фридрихом и Агафьей — загадка. Додумывать глупо.
[1787] На исходе лета у них родилась дочь. Ее крестили в рижском предместье по лютеранскому обряду (так захотел Фридрих, который в бюргерской Риге предпочел быть немцем) и нарекли Августой Елизаветой.
[16 (27) сентября 1789] В день своего восемнадцатилетия Михаил Брюн, студент медицинского факультета Московского университета, получил от прадеда серебряную полтину с изображением Иоанна Антоновича.
[11 (22 декабря) 1790] А вот другая история. Когда русские ворвались в Измаил и растеклись по лабиринтам узких улочек, защитник крепости Али спрятался на дворе брадобрея Мехмета внутри старой кладки, оставшейся от основавших крепость генуэзцев. Мехмета шальная пуля убила еще в ноябре, при начале осады. Старшую жену с детьми брадобрей успел отправить подальше от войны, оставив при себе молодую Фатиму, а той с лихвой хватило трех недель, чтобы выплакать слезы. Что скрывать, она не любила старого не очень опрятного мужа и тайком мечтала (не помышляя, конечно, о его гибели) об освобождении из плена супружества.
К этому следует добавить, что мать Фатимы, родом из задунайских болгар, попала в туретчину взрослой и исхитрилась остаться христианкой. Уже хотя бы поэтому Фатима не сильно боялась гяуров. Но это не помешало ей, когда стадо ясно, что крепости не устоять, из предосторожности расцарапать смазливое личико и с головы до ног вывозиться в грязи. По рассказам матери она хорошо знала, что победители берут у женщин самое дорогое, и резонно рассудила, что русские в этом смысле, скорее всего, не отличаются от всех остальных.