Владислав Петров – Азбучные истины (страница 28)
Он думал при первой возможности сбежать из мятежного войска, но пугачевцы знали надежный способ заставить таких, как он, отказаться от вредных мыслей. В первый день оренбургской осады казаки захватили обоз с офицерскими женами и детишками. Женщин помоложе честно поделили с помощью жребия, а старух с детьми заперли в сарае и велели солдатам, влившимся в войско в Татищевой, обложить сарай сеном. И каждый, кто участвовал в этой муравьиной работе, был навсегда повязан со злодеями жареной детской плотью — и сам превратился в злодея. Сережка Курбатый — так звали живодера, который поднес факел; впрочем, имя его не важно и упомянуто для порядка.
Несколько ночей после этого Егор не спал — мерещилась геенна огненная и казалось, что это его собственные дети тянул ручонки из пламени. С семьей, оставшейся в Татищевой, он виделся один только раз: когда выдалась оказия, привез жене взятые в купеческом доме казакин и остроносые стерлядки, сыновьям — кафтанчики-сибирки, дочке — сарафан. В марте Татищеву заняли правительственные войска, и с тех пор о семье не было ни слуху ни духу. Егор подозревал беду, и оттого становился все злее и беспощаднее.
Вот и сейчас он носился по Суконной слободе и раздавал сабельные удары направо и налево — словно мстил за свою изломанную жизнь. Ярость вела его. А навстречу продирался через переулок кулачный боец Алексей Наумов, правнук казака Алексея Смурного, а с прошедшего воскресенья — шестой день пошел — венчанный муж Глафиры, внучки прапорщика Якова Репьева и дочери убитого под Цорндорфом солдата Захара.
И так вышло, что Алексей, стряхнув с себя двух мятежников и сойдясь лицом к лицу с третьим, повернулся спиной к выбежавшему из-за угла Егору. Сверкнула сабля, и Алексей Наумов умер.
Почти неделю немногие избежавшие гибели солдаты и примкнувший к ним гражданский чиновник Владимир Осадков, прибывший в Крым по делам картографии, скрывались в горных зарослях. Коварный налет сераскира Гаджи-Али поверг русских в панику — мало кто из них осознал перед смертью происходящее. Две роты Брянского полка и стоявших в Алуште егерей турки вырезали подчистую. Участь спасшихся оказалась незавидной; израненные, без пиши и воды, они прятались на близлежащих крутых склонах и боялись выглянуть из нор. Татары перекрыли дороги через перевал, а карабкаться по скалам у русских не было ни сил, ни умения. Оставалось затаиться и ждать помощи, но никто не знал, когда она придет и придет ли вообще.
На пятый день их выследили. Пришлось занять круговую оборону, но басурмане решили одолеть их измором и под пули не полезли. Так, в напряженном противостоянии дождались темноты, а потом у солдат не выдержали нервы — показалось, что татары прут отовсюду, и началась бессмысленная пальба. Когда драгоценные заряды израсходовали, татары полезли на самом деле. Лишь нескольким русским удалось бежать, и это дало противнику повод к веселой охоте. Факелы чертили в ночи бешеные зигзаги — то конные гнали несчастных солдат по извилистым тропам, пока те не падали, ломая себе шеи.
Владимиру Осадкову повезло. Он оторвался от преследователей и, проплутав полночи, возвратился на прежнее место; понял это с опозданием, когда с рассветом увидел на траве засохшую кровь. Было тихо, стрекотали кузнечики, в зарослях азалии попискивала птица. Площадка под ногами с одной стороны упиралась в скалу, а с другой переходила в пологий спуск и заканчивалась овражком. Что-то повлекло его сойти в овражек; там он обнаружил солдат с перерезанными глотками — над ними роились мухи.
Ему стало дурно, закружилась голова. Как сомнамбула, он побежал прочь — и бежал, пока не выбился из сил. Рухнул на траву и долго лежал, уткнувшись лбом в камень — будто без сознания; а потом услышал барабанный бой. Это на помощь погибающим гарнизонам шли русские гренадеры. Перевалив через яйлу, они спускались по узкой дороге к морю...
(Гренадеры с ходу вступят в бой и опрокинут турок в море, но потеряют тяжелораненым своего командира. Подполковник получит ранение в висок, пуля пробьет голову насквозь и выйдет у правого глаза. В 1788-м при взятии Очакова этот человек, уже генерал-майор, получит еще одно сквозное ранение в голову, и хирург Массот скажет: «Должно полагать, что судьба назначает его к чему-нибудь великому, ибо он остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам науки медицинской». Фамилия этого человека Кутузов.)
Дочь Марьяниных Лариса угасла тихо, будто свечечка догорела. Хоронили на Смоленском кладбище, в один день со знаменитой юродивой Ксенией Петровой, отчего дорога к разверстой могиле оказалась закупорена людьми. Здесь толпился разный народ: бедные и богатые, военные, штатские, много нищих; хорошо одетые дамы бились в истерике, старуха в чепце упала на колени посреди дороги, и гусар с брезгливым лицом — вероятно, сын — потащил ее под мышки в сторону; ноги старухи оставляли две неглубокие бороздки...
Печальные дроги двигались медленно, Никодим и Татьяна умаялись — три ночи, пока умирала дочь, не спали. Татьяна крестилась, промокала глаза платком. Никодим позволить себе этого не мог: двухлетняя Алевтинка свернулась у него на руках в клубочек, сладко посапывала; слезы сбегали по его щекам и капали с бритого подбородка.
Агафья, рослая, не по годам серьезная девочка, была спокойна, как на обычной прогулке. Она провожала на кладбище уже вторую сестру, и хотя, когда умерла Афанасия, Нася, ей было всего три года, помнила все так, как будто это было вчера. Она не ощущала сейчас ни страха, ни грусти. Любопытные глаза скользили по сторонам, пока наконец не встретились с другими глазами, строгими, черного цвета, глядящими из-под низко надвинутого клобука. Агафья оробела и уставилась себе пол ноги.
Наконец добрались до цели. Священник прочел положенные молитвы. Агафью заставили прикоснуться губами к холодному лбу сестры, и маленький гробик опустили в могилу. Никодим посадил Алевтинку на землю, взял у могильщика лопату. Татьяна подошла к краю могилы и стала смотреть, как комья падают на гроб. Агафья же взглянула на яркое солнце, отчего в глазах запрыгали блескучие зайчики. Когда же они ускакали куда-то, перед ней опять возник человек в клобуке.
— Будешь счастлива, да умрешь страшно... — прошептал монах, перекрестил Агафью широко и пошел прочь.
Агафья отбежала к матери, прижалась к ней.
— Кочкарев... — сказал могильщик Татьяне.
Это был Логин Трифонович Кочкарев, прославленный в обеих русских столицах многими исполнившимися предсказаниями. Сохранилось письмо Екатерины II московскому главнокомандующему П.Д.Еропкину: «Присланный вами Кочкарев есть человек необыкновенный. Он... предсказал, что в 1812 году будет война с разорением Москвы и что война сия окончится нашей победой. Он предсказывает еще войну в начете двадцатого столетия, со многими народами».
Но Татьяна не взглянула на монаха и не услышала его слов. Она видела только серые комья, которые падали, падали и падали...
Всю весну плыли по Волге плоты с виселицами, из-за формы прозванными в народе глаголями. Смрадные исклеванные птицами тела бунтовщиков раскачивались на них: кое-где уже и тел не было, а болтались в петлях остатки костяка. Когда плот с мертвецами прибивало к берегу в населенном месте, люди сбегались смотреть. Мальчишки, которые посмелее, трогали висельников длинными шестами, и те вертелись на веревках, уставясь на мир пустыми глазницами.
На одной из таких виселиц мог болтаться и Егор Горелов, но вовремя смекнул он, что дело самозваного царя проигрышно, и отстал от мятежного войска. Ушел ночью, скрытно. Хотел принести повинную голову государевым людям, но потом убоялся кары и заметался, как зверь. На пути ему встретился поляк из ссыльных конфедератов, с которым они по каким-то неуловимым признакам распознали один в другом товарища по несчастью. Поляк уговорил его на безумное предприятие — пробираться в Польшу. Они примкнули к бурлакам, назвавшись убежавшими от притеснений Пугачева саратовскими мещанами, и с ними пошли вверх по течению Волги. Но поляка выдал говор, и в один прекрасный день, а точнее вечер, бурлаки привели солдат. Поляк схватил веревки с крючьями, раскрутил над головой, и солдаты кинулись врассыпную. Пока они прилаживались к ружьям, чтобы половчее застрелить строптивого конфедерата, Егор исхитрился сбежать.
От Волги он резко повернул на запад, надеясь достичь мест, не затронутых бунтом, и дошел до Хопра. Здесь пристроился ко вдовой казачке Перпетуе, промышляющей ловлей рыбы. Зажили душа в душу, к июню Перпетуя оказалась на сносях. Егор оттаял, ожесточение его рассеялось. Происшедшее принимал теперь смиренно, как Божье наказание; о семье, оставленной в Татищевой, старался не думать. Жил так, словно боялся вспугнуть нежданный покой.
А в первые дни июля в хоперских станицах появились солдаты: искали беглых мятежников. От греха подальше Егор ушел в плавни, надеялся переждать лихо, но кто-то донес — и солдаты явились за ним туда. Возможность уйти была, но капрал сообразил, чем его взять. Выбрал бугорок повыше, влез на него и закричал:
— Выходи, а не то бабу твою разложим на бережку и сечь почнем. А выйдешь, так отпустим ее с миром...
Егор подумал-подумал, перекрестился и вышел. Тут же был схвачен, скован цепью и отправлен в Царицын. На допросе не запирался, все показал, как есть, и был приговорен к вырезанию ноздрей, что и произвели публично 2 августа 1775-го. Народу собралось мало — наскучили людям такие зрелища. По окончании экзекуции Егора и других свежих калек погнали в Нерчинск, на вечную каторгу.