Владислав Петров – Азбучные истины (страница 1)
Владислав Петров
АЗБУЧНЫЕ ИСТИНЫ
Роман
Глава АЗ (I),
[май 1672; апрель 7180; сиван 5432; сафар 1083] Возможно, его звали Готлибом. Или Карлом. Или, может быть, он носил двойное имя Готлиб Карл и в придачу был окрещен Иеронимом. Таким образом, выходит, что при рождении его нарекли Готлибом Карлом Иеронимом: чуть позже к нему приклеилось прозвище Солдатик — из-за того, что он превращал свои детские игры в воинские экзерциции и умело проделывал с помощью палки ружейные приемы.
Ему исполнилось шестнадцать лет, лоб его бугрился прыщами. На правой ноге два пальца соединяла тонкая лягушачья перепонка, но об этом знала одна мать. Одет он был чисто, в суконную куртку, крепкие штаны и башмаки, но на локтях куртки красовались заплаты, а башмаки прежде послужили ногам другого человека. Отец Готлиба Карла Иеронима, добропорядочный лавочник, умер, не оставив семье ничего, кроме долгов, и ему, старшему сыну, пришлось пойти в услужение к фармацевту Вульфу. От Вульфа он попал к доктору Блюму, а того пригласили в Московию пользовать князя Луку Долгорукого, особу весьма знатную, родственника царя Алексея Михайловича.
В начале мая 1672 года от Р.Х. Готлиб Карл Иероним оказался на расстоянии одного дня пути от русской столицы, в которой, жившей но юлианскому календарю да к тому же исчислявшей лета от сотворения мира, еще заканчивался апрель. Он был глуп, самонадеян и типично немецким образом сочетал романтичность и расчетливость. Загадочная Московия представлялась ему как раз тем местом, где следует начинать карьеру, но местом чрезвычайно опасным, полным разбойников. Поэтому несколько талеров, все свое богатство, он предусмотрительно зашил в подкладку куртки. Впрочем, разбойников он не боялся и даже хотел встречи с ними, заранее представляя, как будет гнать их по лесу, настигать и бить плашмя шпагой (которую у них же и отберет) по худым залам.
И надо же было такому случиться — разбойники напали на их маленький караван. Кучер доктора Блюма расторопно стеганул лошадей, и экипаж унесло в неизвестность — во всяком случае, до князя Луки доктор не добрался. А Готлиб Карл Иероним, едущий позади на телеге со скарбом, так и остался болтать ногами в неновых, но еще вполне годных башмаках. Разбойники в высоких колпаках сшибли его на землю, и невозможно было отнять у них шпагу — за неимением шпаг; и ружей у разбойников не было — следовательно, детские экзерциции тоже никак не могли помочь Солдатику. Вооружены они были дубинами и одеты совсем не так, как полагается разбойникам, — в сермяжные подпоясанные лыком кафтаны и лапти. Так разочаровывающе встретила Готлиба Карла Иеронима русская действительность.
Телегу разбойники уволокли в чащу, а Солдатика наградили тумаками и отпустили на все четыре стороны, предварительно лишив крепких штанов, не знающих сносу башмаков и куртки с зашитыми монетами, а взамен бросили драный зипун. Он побежал куда глаза глядят, заплутал и три дня, шарахаясь в опасении лихих людей и диких зверей каждого шороха, кружил по сырому лесу, а на четвертый день вконец ослабел, присел на мшистую кочку и забылся. Опамятовался же на жаркой печи, в курной избе; нашедшие Готлиба Карла Иеронима крестьяне сразу заподозрили в нем немца — из-за диковинных в здешних местах подштанников. А как заговорил в бреду, и точно признали иноземца: среди деревенских отыскался старый солдат, знавший два десятка немецких слов.
То ли счастье было крестьянское, то ли несчастье, но жила та обнищавшая до крайности деревенька, звавшаяся Горелками, сама по себе, без хозяйского ока. Дворянский сын Евстигней Данилин, которому Горелки достались по верстке, давно махнул на них рукой. Уже который год он околачивался в Москве, топтал крыльцо Поместного приказа, уповая вымолить на кормление сельцо побогаче.
Неделю с лишком провалялся Готлиб Карл Иероним в горячке. А потом с теплом, приспевшим на смену последним весенним холодам, понемногу пришел в себя. Дом, приютивший Солдатика, состоял из одной комнаты, разделенной на две неравные части; в большей, с волоковым окном, жила семья: отец, мать, взрослая дочь и сын-калека, с которым он делил место на печи; в меньшей обитали две козы. Крепкий козий дух смешивался с запахом нечистого человеческого жилья.
Здесь спали, ели, прямо у крыльца справляли малую нужду, и родители совокуплялись, не стесняясь лежавшей на соседней лавке взрослой дочери. Чуть окрепнув, Готлиб Карл Иероним стал помогать похозяйству и на девку, Матреной ее звали, смотрел все внимательнее. Девка застыдилась было, когда он, улучив момент, неумело обнял ее в сенях, но, пораскинув умом, сама позвала его в лес. Готлиб Карл Иероним елозил по ней, пыхтел, и по первому разу всерьез ничего-то у них не получилось. Но после сладилось, и назавтра оба выискивали случай, чтобы оказаться наедине.
Сладко было Солдатку. Но однажды глава семейства, обросший, нечесаный, сам похожий на разбойника, усадил его против себя и начал объяснять на пальцах, то и дело показывая на дочь. Потом поднес к губам Готлиба Карла Иеронима нательный крестик. Солдатик крест поцеловал и закивал согласно. А ночью тихонько сполз с печи, прихватил спрятанную в стожке сена тряпицу с едой и пошел в том направлении, где, по уверениям знающего немецкие слова старика, была Москва.
В те минуты, когда Солдатик крался по деревне, в Южно-Китайское море (еще, впрочем, не поименованное так европейцами) вышли, как всегда выходили на протяжении столетий, рыбацкие джонки. В одной из них — по мореходным качествам не лучшей, но и не худшей — управлялись с парусами из циновок мужчины из не очень богатого, но и не очень бедного рода Го, и с ними был мальчик лет семи, которого впервые взяли на ловлю. Ветер дул западный, не сильный, но достаточный, чтобы округлить паруса. Рыбы было не много, но и не мало — на палубе лежала горкой мелочь, и в ней поблескивали крупные тушки тунцов, но капитан упрямо искал удачи и гнал джонку все дальше и дальше от берега.
Волна пришла неожиданно, будто низверглась с неба. Рыбаки вздохнуть не успели, как летящая сверху масса накрыла корабль, разорвала скрепляющие парус деревянные рейки, смяла и скрутила циновки, расплющила надстройки на прямоугольнике палубы. Следующие две волны довершили дело, и разодранная на части джонка провалилась в бездну, отороченную кружевами черно-белой пены. А на берегу древний сейсмограф — сфера со свисающими с боков драконами — чутко отреагировал на сдвиг гигантских тектонических плит под морским дном, и из пастей драконов в раскрытые рты сидящих у подножия сферы лягушек упали бронзовые шарики.
Все было кончено: жизнь мужчин из рода Го прервалась в одночасье. Волны прошли, затухая, и море успокоилось. Если бы Вэйто, хранитель небесных врат и закона Будды, соизволил пролететь на своей воздушной колеснице над этим участком моря, он увидел бы разметанные на водной поверхности жалкие обломки и маленькую, меньше макового зернышка, голову мальчика, исторгнутого игрою сил природы из страшной пучины. Вэйто, конечно, спустился бы и взял мальчика к себе, в небесные чертоги. Но в тот день у хранителя закона и врат хватало иных дел, и пролетал он в иных местах — может быть даже, над обиталищем бессмертных магов священной горой Куньлунь, из недр которой исторгается великая река Хуанхэ.
И мальчику из рода Го пришлось бороться за жизнь самому. К счастью, он хорошо плавал, часами мог держаться на воде, а море, словно убоявшись содеянного, с каждой минутой становилось все тише. Мальчик ухватился за какие-то обломки; и когда, уже с наступлением вечера, его заметили с португальского корабля, шедшего из Макао с грузом китайского шелка, то опухшие, в ссадинах, пальцы, не смогли разжать двое дюжих мужчин. Его так и подняли в борт в обнимку с доской, которую он прижимал к себе, как величайшую драгоценность.
Португальский капитан хотел ссадить его в Малакке, но сжалился: кому нужен был маленький китайчонок в тысяче миль от родных мест? И мальчик из рода Го получил имя Энрике Энрикиш — в честь Энрике Мореплавателя, указавшего Португалии путь к морским завоеваниям, и спасшего его корабля, который также назывался «Энрике». Уже в качестве капитанского слуги он поплыл, поплыл, поплыл все дальше от своей родины. Они обогнули Индокитай, оставили позади Мадабарский берег, пересекли экватор и путем, торенным Васко да Гамой, пошли к Мадагаскару и дальше, к мысу Доброй Надежды, а затем вдоль западного африканского побережья снова к экватору, миновали острова Зеленого Мыса, Канарские острова и — наконец — пристали к португальскому берегу. За это время китайчонок Энрике научился ходить по палубе на руках, вязать узлы и петь матросские песни.
Капитан был вхож в дом знатной испанки. Отец ее приходился прямым потомком Эстевао Гомесу — кормчему из экспедиции Магеллана, что предательски сбежал в трудную минуту, а после присвоил чужой подвиг и был всячески обласкан испанской короной. Муж испанки, чиновник по делам колоний, сгинул в южных морях, с тех пор она жила в одиночестве и отчаянно скучала. Перед уходом в новое плавание капитан подарил ей забавного китайчонка. Энрике умело развлекал даму и ее гостей; он неожиданно легко овладел португальским и испанским и к восемнадцати годам созрел для исполнения секретарских обязанностей. Дама гордилась необычным слугой, благоволила ему, и раб превратился в друга. Позже она устроила судьбу Энрике, назначив ему в жены свою воспитанницу-метиску, которую одарила богатым приданым: ходил слух, будто метиска ее сводная сестра, прижитая отцом от вывезенной из Южной Америки индианки.