Владислав Пестрецов – Записки осуждённого (страница 1)
Владислав Пестрецов
Записки осуждённого
1
…Мои колени упираются в подбородок, сам я в наручниках, нахожусь в позе еще не родившегося младенца в утробе матери. Меня везут на «автозаке» в Центральный городской суд. В изоляторе временного содержания на Мацесте на меня надели наручники, и местные менты, наверное, для своего куража и развлечения, каждого новоприбывшего подопечного в первый раз перевозят в суд таким вот порядком. Не избежал такой участи и я. На сленге зеков такое отделение в машине называется «стакан». Он предназначен для перевозки заключенных и рассчитан на одного худосочного ЗК. Параметры «стакана» таковы: представьте себе железный квадратный ящик с полуметровыми сторонами и высотой примерно 120–130 сантиметров.
Проблема в том, что меня, при росте 190 см и весе в центнер, умудрились сюда запихнуть с наручниками. В узкую щелку у закрытой двери я умудряюсь видеть светлые, освещенные весенним солнцем улицы родного города. Перед глазами мелькают высаженные вдоль Курортного проспекта магнолии с крупными белыми цветами, вечнозеленая субтропическая зелень курорта. Все это навевает ностальгию, воспоминания и грусть. Поворачиваем на улицу Горького, а вот и судебное учреждение. Визжат тормоза, машина наконец-то останавливается, распахиваются железные двери, и мы по выдвинутой лестнице спускаемся во двор суда. Нас ведут в подвальное помещение, несколько запутанных поворотов, и нас распределяют в приемниках по 2–3 человека. За нами лязгают тяжелые железные засовы, через открывшийся проем в двери наконец-таки с меня снимают наручники. Осматриваюсь, внутри… Ну, как вам сказать: наверное, Остап Бендер изрек бы свою легендарную фразу: «Да, это не Рио-де-Жанейро…».
Во-первых, грязь, углы камеры оплеваны, пол усеян многочисленными окурками, привинченная к стене железная лавка очень узкая и неудобная. Это единственная мебель. Стены покрашены в «жизнерадостный» серо-асфальтовый цвет. На стенах имеются «письмена» на русском языке. Всматриваюсь в написанное – ну хоть какое-то развлечение! Читаю – слезные излияния душ первоходов. Авторы сетуют, что они здесь отнюдь случайно, что они не виноваты. Ими вдруг вспоминаются и любимая жена с детьми, и старые родители. В этих «письменах» сквозит ностальгия по свободе и сожаление о себе любимом. Некоторые такие излияния изложены в стихах.
Следующая часть «фресок» посвящена «воровской романтике». В первую очередь, это многочисленные, разных размеров и разного художественного исполнения «звезды», слоганы «АУЕ» и «Жизнь ворам». В других надписях читаю ругань и проклятия в адрес исполнительных властей с упоминанием их фамилий и регалий. Процитировать их я не смогу, т. к. литературного языка здесь никаким образом не наблюдается…
Правда, еще запомнилась одна жизнерадостная надпись, нацарапанная каким-то весельчаком; он в ней вопрошает читающего: «Чем отличается птичка от триппера?» – и тут же отвечает на свой вопрос: «Лучше поймать птичку».
Увлеченный «фресками», я даже и не заметил, как открылась дверь, и мент назвал мою фамилию. Надев снова на мои руки наручники, меня повели по ступенькам наверх. На первом в моей жизни судебном заседании мне определили нахождение под стражей в первые два месяца. Судья был вежлив и безразличен. Все произошло в какие-то 10–15 минут, и меня повели тем же порядком назад в приемное. Со мной в здание суда приехали еще восемь человек, поэтому пришлось дожидаться всех. По длительности судебные заседания очень разнятся: у кого-то, как и у меня, они быстрее, у кого-то они длительные, одни проходят предварительные заседания, а кто-то получает уже свой окончательный срок. Последние приходят все ошарашенные и возбужденные. В их рассказах сокамерникам о своем суде слышится много междометий и матов, литературное слово встречается крайне редко. Все вокруг дружно закуривают и сочувственно поддакивают.
Я же не очень разговорчивый человек, к тому же некурящий, и поэтому не участвовал в общих прениях по поводу принадлежности служителей Фемиды к той или иной сексуальной ориентации. Мне сейчас вспоминается свое: мое расставание с братией моего родного монастыря и долгий перелет на юг через всю европейскую часть России…
2
Знаменательно, что приняли меня менты в день, отличный от всех остальных в году, – «день дурака», 1 апреля. Сдается мне, что этим самым Господь подчеркнул мои умственные способности. Когда посланный послушник пришел в мою мастерскую, где я реставрировал мебель, и сообщил о приезде полиции, я подумал, что это первоапрельский розыгрыш, – так все буднично это прозвучало из уст посланца. Я, конечно, последовал к спальному корпусу, увидев своего батюшку отца Нестора, подошел к нему, он мне и поведал о серьезности их визита, необходимости прийти к ним незамедлительно. Мы направились вместе с ним в келью на первом этаже, где ожидали меня гости.
Сказать, что это было для меня неожиданностью, нельзя. Я в принципе ни от кого не скрывался, а уехал в монастырь, потому что, как говорится, «уперся в стенку». Все мои потуги по спасению предприятия оказались тщетны, я только все больше увязал в трясине безысходности, и оставаться в городе было уже нельзя. От отчаяния я уже начал спиваться и деградировать. Оставшись на месте, я бы только погубил свою душу, а, может быть, и чужую. Поэтому по внушению Божьему, я уехал и работал здесь, в монастыре, почти два года. Никогда я об этом не пожалел. Я здесь возродился духовно и физически. Но всему бывает когда-нибудь конец.
Менты меня встретили дружелюбно, по поводу моей изменившейся внешности (я был с бородой и длинными волосами, зачесанными назад, на монашеский манер), даже добродушно пошутили:
– Ну что, Влад, вешаться не будешь? Никуда не смоешься? – спросили они.
– Нет, конечно, куда мне бежать, да я и не хочу. Остров окружен застывшим льдами, морем, поеду с вами.
– Мы знали, где ты находишься, да ты не скрывался, ну а сейчас уже пора возвращаться.
– Только просьба у меня к вам есть. Если можно, дайте передать дела, склады, так как здесь я нес послушание по хозяйству обители, – попросил я. Стоявшие тут же монахи и священноначалие, заверили их в моей благонадежности.
– Ну, мы улетаем только во вторник, а сегодня пятница, пожалуйста, пусть заканчивает свои дела, – разрешили они. – Пусть спит у себя в келье, закрывать мы его не будем. Точно не свалишь?
– Нет, конечно, – заверил я.
На том и порешили.
Все оставшиеся три дня я сдавал дела, прощался с братией и моими наставниками из священноначальства. Я был очень тронут и благодарен нашему наместнику монастыря отцу Порфирию за предоставленную положительную характеристику.
Сдавая дела, я подробно описал используемую технологию реставрации и малярных работ по столярным изделиям, сделал инвентаризацию складов. Передал их новому брату, назначенному на это послушание. Менты меня не трогали, но ненавязчиво проверяли мое местонахождение в эти дни – не подался ли я в бега. Священноначальство гостям оказывало гостеприимство, организовав им паломнические поездки на два отдаленных скита. Присутствовали эти сотрудники и на некоторых общих трапезах. Служители закона были в восторге от красивейшей окружающей природы и местных достопримечательностей. Для них было в диковинку, что в апреле здесь еще зима, все кругом белым-бело, а море сковано льдами.
Ну вот настал и вторник. Буквально со слезами на глазах я распрощался с братией и со знакомыми товарищами-трудниками. По пути в аэропорт, глядя на удаляющийся монастырь, я почувствовал, как у меня подступил комок к горлу. Я оставлял здесь свое сердце и душу. Вот и местный аэропорт, коротенькая посадка на малогабаритный самолетик, взлет, и мы уже в воздухе. В иллюминаторе леса и озера Соловков, а потом открылась чаша сияющего на солнце льда Белого моря. Пятьдесят минут до Архангельска пролетели незаметно. По прилету, подкрепившись в буфете, мы стали ожидать вылет на Москву. На протяжении всего моего перемещения, а летели мы с пересадками через всю страну 11 часов, моя охрана была ко мне вполне доброжелательна и предупредительна, наручников на меня не надевали. Уже вечером этого дня мы приземлились в Адлере. Епитимия, посланная Творцом за мою грешную жизнь, началась.
3
После бессонной ночи, проведенной в кабинете дежурного, утром со мной встретился следователь, а потом меня отвезли на Мацестинский ИВС. После выдачи постельного белья меня отвели в первую мою в жизни камеру. Когда я подошел к железной двери и услышал лязг открывающихся засовов и замков, мое воображение рисовало кадры из известного советского фильма «Джентльмены удачи». Помните, как герой Евгения Леонова, сидя на столе в майке-алкоголичке, встречал вернувшихся с работы зеков? Вообще, надо сказать, что режиссеры фильмов и сценаристы в описании встреч новичков в зонах явно перестарались. Во многих фильмах показываются кадры ужасающих по жестокости встреч зеками новоприбывших. Реалии же совсем другие. Зайдя в хату, надо поздороваться, поинтересоваться о свободной шконке, вести себя надо спокойно, доброжелательно. Бояться никого не надо, так как здесь собрались обычные люди. На СИЗО, в крытой системе, отличие в том, что сначала надо в первую очередь пообщаться с «залюдским» или, как его тут еще называют, «смотрящим», и он уже сам тебе определит место отдыха – твою шконку. Если людей немного, можно назвать свое имя и с каждым индивидуально познакомиться. Обычно тебе предлагают сразу покушать, попить чаю и отдохнуть. С назойливыми расспросами никто не лезет. В этой моей первой хате на четыре шконки уже сидело трое. Когда я здоровался, мой голос от волнения прозвучал не мелодичнее карканья простуженной вороны.