Однако можно предположить, что во время написания третьей главы (летом 1824 года) поэт на почве литературных и политических разногласий с лидерами будущих декабристов начал понимать, что они не только «страшно далеки от народа», но и не готовы предложить России лучшую альтернативу. И даже просто консолидироваться. Зато планировали разделить страну на части. Например потомок шляхтичей С. П. Трубецкой «изъявлял согласие на отделение от России Польских провинций» [Дело, 96]! Кстати, не исключено, что для него это было главным мотивом. И если в мятежной Франции революционеры Людовика XVI хотя бы судили, то часть декабристов царя и его семью планировали просто убить, как ранее Павла I [см. напр. Федоров, 208]. Кстати, мятежников после полноценного полугодового следствия наказали в полном соответствии с воинскими артикулами 133—137 Петра I [Российское]. После чего Николай I ещё и существенно смягчил вынесенный приговор. Очень вероятно, Пушкин задавался риторическим вопросом, – смогли бы Каховский, Пестель, Трубецкой, Рылеев и некоторые другие декабристы в случае победы мятежа проявить милость к членам царской семьи.
Всё это заставило сменить фабулу романа и как следствие, позволило решиться на поглавную печать. При этом персонаж «Талантливый Онегин» [Пушкин-1960, 452] был превращён в крайне бестолковую офранцуженную салонную куклу в английском платье [ср. 8, XII]. Идейного, мятежного, трудолюбивого [Пушкин, 267—270] Ленского автор вывел наивным несмышлёнышем, впрочем, единственной творческой особой среди персонажей, при этом влюбил в красивую простушку и затем, помятуя, что лучше ужасный конец, чем ужас без конца, – «убил». Такие разные, сёстры Ларины в романе описаны дурно воспитанными и ненадёжными. Мы очень мало знаем об их мужьях что бы строить обоснованные предположения о том, как могла бы сложиться их замужняя жизнь. Это значит, что в итоге «сюжет» романа в стихах «Евгений Онегин» сводится к бестолковой «влюбленности» провинциалки в столичного нигилиста и гибели единственного подающего надежды персонажа.
Если во второй главе Онегин напоминал снисходительного слушателя, который «старался сдержать охладительное слово» [2, XV], то в третьей он оказывается в три раза разговорчивее Ленского и при этом ещё и пытается дерзить [2, V]. И если ещё 27 июня 1824 г. Вяземская сообщала мужу: «Пушкин слишком занят и, главное, слишком увлечен, чтобы заниматься чем—нибудь, кроме своего Онегина». То уже за 10 дней до мятежа декабристов Пушкин пишет Катенину: «Онегин» мне надоел и спит; впрочем, я его не бросил» [Пушкин-13, 247; ср.225; 265]. В 1825 году публикация первой главы романа предварялась предисловием: «Вот начало большого стихотворения, которое, вероятно, не будет окончено». Невозможно предположить, что великий поэт, начиная «самое лучшее» и масштабное своё произведение, не понимал чем оно может окончиться. Кроме того, он всегда «писал для себя, но печатал для денег» [69. П. А. Вяземскому. 8 марта 1824 г. Из Одессы в Москву], в которых крайне нуждался. Получается, к этому времени первоначальный замысел потерял актуальность и поэт тщетно пытался нащупать направление продолжения романа.
Четвёртую главу Пушкин окончил 3 января 1826, уже после восстания декабристов. Мы склонны полагать, что эпиграф к ней не формальный, он отсылает нас к произведениям Мадам де Сталь, в которых её отец Жак Неккер поучает одного из лидеров Французской революции политика Оноре—Габриэля Мирабо: «Нравственность в природе вещей» [Mme-12, 404] (а не в религиозных заповедях, назиданиях предков, уставах тайных обществ или законодательных актах). И поэтому её «нужно ставить выше расчёта» [Mme-2, 226]. Сам Мирабо считал, что нет ничего ужаснее власти «600 лиц, которые завтра могли бы объявить себя несменяемыми, послезавтра – наследственными и кончили бы присвоением себе неограниченной власти».
В 1826 году под влиянием недоумения Пушкина от бестолковой организации провалившегося мятежа и связанных с этим катастрофических для всей страны последствий произошло второе радикальное изменение плана «Евгения Онегина». В начале пятой главы поэт, вспоминая Вяземского и Боратынского, критикует литературную безвкусицу и патриотический утилитаризм, с которым, правда, пока «бороться не намерен» [5, III]. Видимо потому что это не входит в текущие задачи романа. При этом на фоне изменившейся политической повестки он неизбежно должен был начать задумываться о творческой переоценке всей концепции своего программного произведения.
В докладной записке «О народном воспитании» он характеризует план «несчастных заговорщиков», который привёл к напрасным жертвам невинных людей, подлому убийству Каховским героя войны 1812 года Милорадовича и отбросил политическое реформирование в России как минимум на 50 лет назад, «ничтожным по замыслу и средствам» [Пушкин-12, 31]. Как уже упоминалось, в известном черновике он рисует виселицу с болтающимися трупами и дважды пишет характерное «И я бы мог как [шут на]» [Цявловский, 160].
Уже в конце шестой главы пешка Онегин «съела» ладью Ленского, исполнила этим своё новое предназначение в романе, и Пушкину стало «теперь не до него» [6, XLIII]. Легко отследить как радикальное изменение сюжетной линии произведения отразилось на графике работы над финальными частями романа. После шестой главы «Дуэль» автор потерял интерес к персонажу Онегину и лишь через полгода смог придумать содержание седьмой главы. К её началу поле событий очистилось от персонажей. Ольга уехала с уланом. Про убитого Ленского быстро забыли, в том числе Таня, которая почему-то стала обходить одинокую могилку «брата» стороной. Онегин сбежал путешествовать, хотя мог сбежать чуть раньше, когда издали заметил обилие экипажей перед домом Лариных. Таня Ларина, узнав о том, что её вопреки её «живой воли» [3, XXIV] повезут в Москву, по Набокову, полгода агонизировала [Набоков, 141], прося прощения у природы за переломанные кусты сирен [3, XXXVIII]. Карандашные пометки в небрежно прочитанных [8, XXXVI] и тут же забытых Онегиным книгах у неё, с её бедным специфическим словарным запасом, внезапно вызвали подозрения относительно вменяемости их автора [7, XXIV]. Впрочем, она про них подозрительно быстро забыла. В августе 1828 года на полях черновика начальных стихов IV строфы седьмой главы «Евгения Онегина» написаны слова: «Когда б ты прежде знал», которые традиционными подходами «не поддаются истолкованию» [Летопись-II, 296], однако прекрасно истолковываются предлагаемой нами версией. 28 ноября 1828 года, когда седьмая глава близилась к завершению, А. П. Голицына писала Вяземскому: «у меня создается впечатление, что его поэма „Онегин“ так затрудняет его, что постоянно замечаешь, что он пишет без плана, без цели, без определенной, установившейся идеи» [Летопись-II, 373]. Все указанные выше наблюдения объясняют отмеченные Набоковым слабость композиции и наличие плохо сбалансированных отступлений в четвёртой и седьмой главах [Набоков, 54—55].
Как видно, в это время поэт долго не мог нащупать конструктивную идею завершения сюжетной линии. Не получилось это сделать и через год, к началу работы над восьмой главой. В конце шестой песни Пушкин ещё ставил ремарку «Конец первой части», однако в итоге роман в стихах из 4 частей (25 глав) к 1831 году пришлось сократить до 9, а к 1833 из—за прямого запрета царём почти всей песни «Странствие» [Летопись-III, 368], – до 8 глав. Первые 7 строф главы Пушкин посвятил себе и своей Музе, затем, мысленно простившись с Онегиным («довольно он морочил свет» [8, VIII]), остаток романа над ним просто издевается. Оставшиеся к этому времени главные персонажи произведения фактически разыгрывают в открытом финале сценку из бульварной беллетристики. В ней Онегин ведёт себя как по-женски идеальный герой дурного сентиментального романа Грандисон, которым, по крайней мере в начале романа, точно не был [3, X]. А Таня, всё так же воображаясь бестолковыми сентиментальными героинями, заканчивает свой сумбурный монолог морализаторством в стиле «Юлии или новой Элоизы» Руссо: «Я чувствовала, что люблю вас так же, а может быть и больше, чем когда—нибудь… Я хочу быть верной» [Руссо]. При этом нельзя забывать, что она в любой момент, подобно другой воображаемой ею героине [Байрон, 41], отказывая Евгению, способна тут же согласиться! Как бы ни было, роман завершается в этой безумной и бестолковой неопределённости, что, разумеется, является гениальной пушкинской задумкой и заодно эффективной ловушкой для всякого ленивого критика. Назначение восьмой главы состоит в том, чтобы подчеркнуть двусмысленное положение рвущейся в своё село страдающей провинциалки с малиновым беретом на голове. В этом узком смысле её можно рассматривать просто как литературный этюд, только гениальный. Поэтому никакого обнаруженного «опытным художником и тонким критиком» П. А. Катениным «перехода от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме», а тем более, – «слишком неожиданного и необъясненного», не существует. Единственно, – «странная» [7, XLVI], никому не нужная сельская Таня за два года охраны паркета в доме князя слилась с обществом «перекрахмаленных нахалов», превратилась в окружённый лестью [8, XV] «верный снимок Du comme il faut» [8, XIV] и, вероятно, немного подучила, наконец, русский язык. Нам странно, что образ Тани стал камнем преткновения для всей пушкинистики. Позже автором предпринимались попытки реинкарнации так полюбившегося многим «Онегина». Они оказались тщетными.
