Напоминаем, что «проникнутый тщеславием, Онегин, возомнив своё превосходство, равнодушно признавался одинаково как в добрых, так и дурных поступках» (читай – ему было наплевать на мнение окружающих). Вот и во второй половине первой строфы романа Евгений Онегин отрыто признаётся в том, что его отношение к родному дяде – это низость («низкое коварство»). Он это понимает, осознаёт, но не видит в этом проблемы, просто констатирует.
Лично мне, автору настоящего комментария, уже «стало страшно» [5, X]. А вам?
«Наследник всех своих родных».
Набоков в отличие от Лотмана [Лотман, 121] сравнивает данные строки с началом «Мельмота Скитальца» (1820) Ч. Р. Метьюрина [Набоков, 38]. Однако там в финале «черт» уносит самого Джона Мельмота, а не его дядю. Поэтому мы полагаем, что такое сравнение формально и данный отрывок несёт самостоятельную смысловую нагрузку, важную в контексте нашего рассмотрения. В нём прослеживается определённый паттерн меркантильного (если не сказать прямо – хамского) отношения Онегина к своему близкому родственнику, наследство которого, к тому же, вскоре должно стать единственным источником благосостояния главного героя романа. Для него родной дядя, которому по-человечески нужна искренняя забота, по какой-то причине просто некий «больной», с которым нужно «сидеть», а это, оказывается, невозможная «скука». Если родственник безумен или буйный, это в известном смысле выводит его из человеческого контекста. Однако в противном случае отношение племянника действительно – верх низости.
Отметим, что повеса явно не спешит «поправлять подушки» умирающему, однако при этом не жалеет денег на кучеров и станционных смотрителей [Набоков, 34]. И это говорит о его привычке к бездумной расточительности, которая разорила его отца и привела к потере родового имения Онегиных.
«Друзья Людмилы и Руслана!»
На всякий случай проговорим, – Пушкин апеллирует к читателям своего недавнего нашумевшего произведения. Возможно, это просто форма обращения. Однако, вероятно, в «Руслане и Людмиле» такой же глубокий скрытый подтекст, надо будет вчитаться. Кроме того, по причинам, которые будут указаны далее, данную строку уместнее было бы переписать так: «Друзья Бориса Годунова!».
«С героем моего романа
Без предисловий, сей же час
Позвольте познакомить вас:
Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы,»
Забегая вперёд, выросшая в деревне Татьяна, не имея о двух столицах ни малейшего представления, почему-то назовёт питерца Евгения «москвичом» [7, XXIV].
«Где, может быть, родились вы
Или блистали, мой читатель;
Там некогда гулял и я:
Но вреден север для меня»
Человек на рудниках действительно подрывает своё здоровье. Но Пушкина благодаря протекции почитателей его таланта сослали на Юг. Иной читатель справедливо заметит, что лучше бы друзья за него не хлопотали, тогда бы он не встретился с д’Антесом. Мы в свою очередь проговорим очевидное, – лучше бы не ссылали вовсе. А о том, чтобы всем миром, всем народом, всей Землёй встать под знамёна его гениальной поэзии, приходится только мечтать. Собственно, именно эту мечту мы здесь попытаемся воплотить.
«III
Служив отлично-благородно,
Долгами жил его отец,
Давал три бала ежегодно
И промотался наконец»
Судя по черновикам, по первоначальной задумке отец Евгения был «богатый вдовец, который не жалел денег на воспитание сына» [Пушкин, 215]. Однако в печатной версии дворянского отпрыска Женю «выгуливал» единственный «убогий француз», а служивший «отлично и благородно» дворянин оказался разорённым. Не спас даже доход от залога земель [1, VII].
«Судьба Евгения хранила:
Сперва Madame за ним ходила,»
Иностранных учителей было не принято называть по имени, – скорее по фамилии нанявших их дворян. Итак, мадам Онегиных «ходила» за Женей приблизительно до 7 лет.
Потом Monsieur ее сменил.
Ребенок был резов, но мил.
Monsieur l’Abbé, француз убогой,»
Чацкий в комедии «Горе от ума» Грибоедова утверждал, что дворяне нанимали своим детям учителей «числом поболее, ценою подешевле». Тот факт, что француз у Евгения был один, да и то – «убогой», может говорить о низком уровне достатка семьи Онегиных, о совершенном невежестве, либо о полном безразличии отца к своему сыну, – даже если тут речь лишь о физическом недостатке наставника-иезуита. Вообще говоря, в этом есть элемент безумия, – в православной русской среде нанимать ребёнку в учителя беглых иностранцев протестантского толку и потом ожидать от него подвижничества в православной вере, высокой нравственности и крепких знаний, а также любви к Отечеству.
Для сведения, иностранные «учителя» хлынули в Россию после указа императрицы Анны Иоановны об образовании дворянских детей. В 1749 году появились первые иностранные частные пансионы. Екатерина II пригрела изгнанных ото всюду иезуитов. А уже спустя полвека министр народного просвещения граф А. К. Разумовский докладывал: «Все почти пансионы в империи содержатся иностранцами [, которые] юным россиянам внушают презрение к языку нашему и… в недрах России из россиянина образуют иностранца. И чем более образованным был человек, тем больше он проникался чужеземной культурой» [Володина, 148]. Вице-адмирал, будущий министр народного просвещения А. С. Шишков в 1803 году в своём уже упомянутом нами трактате писал: «Начало крайнего ослепления и грубого заблуждения нашего происходит от образа воспитания: ибо какое знание можем мы иметь в природном языке своём, когда дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей своих находятся на руках у французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно получают весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее, нежели своим, и даже до того заражаются к ним пристрастием, что не токмо в языке своем никогда не упражняются, не токмо не стыдятся не знать оного, но еще многие из них сим постыднейшим из всех невежеством, как бы некоторым украшающим их достоинством, хвастают и величаются?» [Собрание].
При этом акцент в отечественном «образовании» делался на обучении хорошим манерам, знании языка (ов) и умению танцевать, т. е. на социализации во франкоязычной среде. Не известно по какой причине ни Александр I, ни Николай I не отреагировали на такую вопиющую и опасную информацию. Возможно дело в том, что они сами имели иностранные корни [ср. Толстой, 563—568].
«Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил».
В сад Онегин ходил, надо полагать, с 7 до 12 лет.
Для сравнения, в черновых рукописях образованием главного героя занимался «очень строгий и благородный швейцарец» [Пушкин, 215], который хорошо относился к своему воспитаннику. По крайней мере, «не докучал бранью <шумной>». В беловых редакциях всё ещё «очень умный швейцарец не докучал шумной моралью», а вот в финальной версии Евгения Онегина «выгуливал в саду убогий иезуит». При этом сам Александр Сергеевич упоминал: «Езуиты… считали русский народ невежественным» [Пушкин-12, 203].
Пушкин считал, что «в России домашнее воспитание есть самое недостаточное, самое безнравственное; ребенок окружен одними холопями, видит одни гнусные примеры, своевольничает или рабствует, не получает никаких понятий о справедливости, о взаимных отношениях людей, о истинной чести» [Пушкин-11, 43—44]. И это позволяет заключить, что «надежда нации» дворянство воспитывалось в условиях, которые не предусматривали формирование нравственности, надёжных и обширных знаний и многих толковых навыков.
Любопытно, что все цари династии Романовых росли на домашнем воспитании. Александра I в обстановке жёсткого противостояния его бабушки Екатерины II с семьёй сына Павла I обучали под руководством швейцарца Лагарпа. Николая I и его брата раз в неделю пороли розгами, линейкой и даже шомполом. Второго царя династии Романовых Алексея Михайловича в детстве смешили «дураки и карлы».
«IV
Когда же юности мятежной
Пришла Евгению пора,
Пора надежд и грусти нежной,»
Можно предположить, что тут речь идёт о какой-то знаковой, важной поре (этапе взросления), скорее всего, – о начале полового созревания. Итак, аббата прогонят, когда Жене исполнится 12 лет – максимум.
«Monsieur прогнали со двора
Вот мой Онегин на свободе;
Острижен по последней моде;
Как dandy лондонский одет —
И наконец увидел свет»
Обычно дворянские отпрыски окунались в светскую жизнь с 16 лет, возраст совершеннолетия. Если наши расчёты верны, Онегин с 12 до 16 лет был предоставлен сам себе.
«Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал;»
Онегин в романе указанные навыки толком не применял. Максимум – писал «небрежные сердечные письма» [1, X] дамам. А поскольку любой не подкреплённый практикой навык утрачивается, к определению «совершенно» в этих строках нужно отнестись критически. Вспомним, что даже предложения адюльтера замужней княгине он написал по-русски. И это невзирая на то, что ей, вероятно, будет трудно понять его однозначно.
«Легко мазурку танцовал
И кланялся непринужденно;»
По первоначальному замыслу перед тем, как «увидеть свет», «вокруг Евгения старались учителя во всяком роде» [Пушкин, 216]. Пушкин в черновиках предыдущих трёх строк старательно подбирал Онегину вполне определённые полезные навыки: «любил клавикорды [Пушкин, 220], был ловок, воспитан манерам в обществе, имел хороший вкус». Но в печатной версии романа в стихах места им не нашлось.
