Владислав Пантелеев – Аутентичный комментарий к роману в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин» (страница 12)

«Чего ж вам больше? Свет решил, Что он умен и очень мил»

Если в черновой версии социальное одобрение героя оправдано его талантами, то в итоговой версии оно выглядит как сатира. И косвенно характеризует уровень развития самого общества в негативном свете.

«V

Мы все учились понемногу Чему-нибудь и как-нибудь, Так воспитаньем, слава богу, У нас немудрено блеснуть»

Для сравнения Александр Сергеевич считал и открыто в том признавался, что у него «нет классического образования, есть мысли, но не на чем их поставить» [Вересаев, 213].

«Онегин был, по мненью многих (Судей решительных и строгих), Ученый малый, но педант,»

Частица «но», очевидно, выражает противопоставление. Если буквально, получается, общество считало его плохим учёным, зато «педантом». Проблема в том, что слово «педант» имеет отрицательно окрашенную коннотацию. В томе 23 энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона 1898 года издания указано: «Педант – человек, из-за формы упускающий содержание, ревниво соблюдающий привычный порядок в мелочах и совершенно замкнувшийся от умственного развития и движения вперёд». В таком случае, последние три строки негативно характеризуют не только Онегина, но и этих самых «судей решительных и строгих».

Тем временем, в черновой рукописи содержится полностью противоположная по смыслу характеристика Евгения:

«На зло суду Зоилов строгих — Конечно не был он педант — В Онегине по мненью многих — Скрывался [не один] талант»!

Получается, в черновой версии заглавный герой уже в молодости чем-то привлёк внимание «Зоилов», т. е., согласно словарю Брокгауза и Ефрона, – несправедливых критиков, а говоря современным языком, – критиканов. Причём, написанием с заглавной буквы, на наш взгляд, Пушкин старался это обстоятельство выделить особо. Итак, в черновых рукописях первой главы мы неожиданно для себя обнаруживаем в Онегине образ талантливого, неплохо образованного молодого человека с активной жизненной позицией. В печатной версии этот образ сменился своей полной противоположностью. Впрочем, уже даже в черновиках местами начала прорисовываться совершенно иная, – сатирическая характеристика Евгения. Согласно ей, талант в заглавном герое видели «дамы», с которыми он мог вести «мужественный спор» [Пушкин, 217].

«Имел он счастливый талант Без принужденья в разговоре Коснуться до всего слегка, С ученым видом знатока»

Получается, Онегин имел талант пустить пыль в глаза. Зато в спорах на важные темы вынужденно молчал.

«Хранить молчанье в важном споре И возбуждать улыбку дам Огнем нежданных эпиграмм»

Евгению легко удавалось с помощью к месту сказанных эпиграмм вызывать эмоциональные реакции дам. Однако забегая вперёд, владение в совершенстве таким полезным навыком не поможет ему в финале преодолеть Крещенский холод персонажа Татьяна Ларина.

«VI

Латынь из моды вышла ныне: Так, если правду вам сказать, Он знал довольно по-латыне, Чтоб эпиграфы разбирать, Потолковать об Ювенале (автор «хлеба и зрелищ!»  (лат. «panem et circenses»)  (X, 81)), В конце письма поставить vale, Да помнил, хоть не без греха, Из Энеиды два стиха»

Оценим объём знания персонажем латыни. Начнём с конца. Неоконченный Вергилием (это – прозвище) эпос «Энеида» состоит из 9896 (почти 10000) стихов. То, что Пушкин целенаправленно упоминает (нетвёрдое!) знание Онегиным 2 (двух) из них, говорит о том, что наш денди со сказаниями о похождениях мифологического троянского героя Энея знаком не был. Возможно, он заучил первую попавшуюся пару строк, желая, как было сказано в предыдущей строфе, «возбуждать улыбку дам». Вот, к примеру, самое начало:

«Arma viruque cano, Troiae qui primus ab oris

Italiam, fato profugus, Laviniaque venit» (лат.), —

«Муза, пой об Энее, – в Италию первым из Трои, —

Роком взяты беглец, – к берегам Лавинийским приплыл» (пер. А. Казанского);

«Пою оружий звук и подвиги Героя,

Что перьвый, повнегда плененна пала Троя» (пер. В. Петрова).

И то сказать, с кем в обществе праздной молодёжи можно было обсуждать нюансы эллинской мифологии, да ещё на латыни? И когда это делать, если в романе очень подробно описаны успехи имитационного биологического поведения заглавного героя, которые были настолько феноменальными, что спустя всего 8 лет ему пришлось выходить на пенсию по инвалидности [2, XIX]?

Идём далее. Само по себе латинское украшательство «vale» в письме на другом языке – вульгарщина, уместная разве что для подростка. Примерно такая же описана в конце строфы XII второй главы. Одно дело разбавлять речь фразами на известном адресату языке. Другое – вставлять по делу и без одно заученное слово на мёртвой латыни с явным желанием блеснуть знаниями при полном их отсутствии.

Оценивая образовательный ценз дворянского общества (такого, которое описано в романе), можно засомневаться, мог ли Евгений толковать с кем-нибудь из его достойных членов о сатирике-обличителе Дециме Юнии Ювенале (ок. 60 – после 127). Причём именно по латыни.

Поясним. Ювенал в своих сатирах обличал пороки современного ему общества, выступал как литературный критик. В своей самой большой по объёму (почти 666 строк) сатире №6, которая заняла всю его вторую книгу сочинений, он яростно критиковал лень, безнравственность, распущенность, непостоянство, жадность, расточительность, меркантильность, угасание материнского инстинкта, склонность к манипуляциям и прямое невежество женщин. Как ясно из контекста, рассуждения о чести и благородстве (VIII), обличение лицемерия (III), социального неравенства (VII), роскоши (X – XI), гомосексуализма (II, XIX) и моды жить за чужой счет, в том числе, за счёт наследства (XII), а также яркое безапелляционное женоненавистничество (VI) не представляли интереса для офранцуженного модного денди и, следовательно, не могли входить в круг его компетенций.

Вооружившись этими знаниями, делаем уверенный вывод о том, что латынь Евгений Онегин знал в той же мере, в какой мог «толковать о Ювенале». И если, что неудивительно, иной читатель и доселе не разобрался, – не посчитаем за труд постулировать ещё раз прямым текстом: Онегин не знал латынь и не мог интересоваться Ювеналом. И соответствующими строками Александр Сергеевич это не без юмора однозначно утверждает. Как бы нам его, наконец, услышать?

Казалось бы, мы добрались до неопровержимого свидетельства владения повесой латинским языком, – он мог читать фрагменты текста, пусть и небольшие. Однако в контексте сказанного выше у нас сразу возникают сомнения относительно глагола «разбирать». Он тут выглядит явно неуклюже, сдвигая в предстоящем существительном ударение на один слог влево. В результате на его место напрашиваются куда более грамотные синонимы. Приведём примеры:

– «Он знал довольно по-латыне,

Чтобы эпиграфы читать»,

– или по крайней мере, так: «Он знал довольно по-латыне,

Чтоб эпиграфы понимать»,

– «Он знал довольно по-латыне,

Чтоб эпиграфы прочитать»,

– «Он знал довольно по-латыне,

Чтоб эпиграфы толковать»,

– «Он знал довольно по-латыне,

Чтоб эпиграфы вспоминать».

Однако поэт выбрал глагол «разбирать», который в словаре Даля толкуется в первую очередь как «рассматривать», «замечать». И лишь после этого – «понимать». Например, сам Пушкин ещё 19.06.1822 года в письме П. А. Катенину цитировал: «И сплетней разбирать игривую затею», т.е. – «И обращать внимание на сплетни». Получается, Онегин знал мёртвый (с XIV века неактуальный и невостребованный в обществе) язык латынь в объёме, который позволял ему отличать эпиграфы от текста. Тут, видимо, ожидался гомерический хохот.

Следовательно, в контексте сказанного можем позволить себе обоснованно предположить начало строфы VI в следующем виде: «Онегин для того, чтобы красоваться перед женщинами, запомнил несколько слов на латыни». Поэтому мог свободно коверкать слова, не опасаясь, что его ошибки будут кем-то замечены. Любопытно, что Юрий Лотман синхронно с нами считает, что «автор крайне уничижительно отозвался о латинских знаниях Онегина» [Лотман, 319].

«Он рыться не имел охоты В хронологической пыли Бытописания земли;»