Вопреки всем обстоятельствам, итог многолетнего труда получился цельным и непротиворечивым [см. напр. Жирмунский, 13] [ср. Гуковский, 136]. А его структура «оригинальна, сложна и потрясающе гармонична» [Набоков, 42]. При этом «Евгений Онегин» оказался своеобразным, внежанровым. И оговорка в нём про наличие «противоречий» [1, LX] указывает на продуманное использование в тексте новых выразительных литературных инструментов, дополнительных степеней свободы [Бродский, 15], а не на существование неких нестыковок. Поэтому неудивительно, что сам Пушкин «их исправить не хотел». Нестыковки и противоречия нужно искать в пушкинистике, которая так и не разглядев до конца инструменты тонкой настройки поэзии великого поэта и ещё при жизни не раз пыталась заживо похоронить его лиру. Например тот же Белинский в своей первой крупной критической статье всерьёз утверждал, что «Пушкин в 1830 году кончился» [Белинский-1953, 87].
Уже после того, как мы пришли к этим выводам, при изучении третьего тома «Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина» наткнулись на ещё одно прямое им подтверждение. Оказывается, в середине лета 1829 года Пушкин «подробно рассказывал» Н. Н. Раевскому, М. В. Юзефовичу и брату о том, что герой «Онегина» должен был «или погибнуть на Кавказе, или попасть в число декабристов» [Летопись-II, 67]. Однако в итоге «погиб» при других обстоятельствах и в совершенно ином контексте.
В итоге в рамках данного исследования мы предполагаем, что в печатной версии «романа и д е й» [Гуковский, 147] Пушкин попытался поставить и решить сверх актуальные для всей России глобальные мировоззренческие задачи оздоровления общественных отношений. При этом в качестве главного литературного приёма использовал уже опробованный им ранее мотив безумия главных персонажей. В результате поведение зависающей в моторных стереотипах, психически отсталой, никем не воспитанной, самообученной на «опасной для сердца дев» сентиментальной макулатуре девочки Тани удивительно точно удовлетворяет как минимум 6 из 7 пунктов в соответствие с Классификации психических расстройств DSM-IV (1994—2000). В таком виде персонаж Татьяна Ларина среди окружающего дворянского общества на фоне великолепных природных и бытовых зарисовок предстоит перед нами незрелой страной «полурабов, полугоспод» Россией рубежа XVIII—XIX веков. В «равнодушном госте» [4, X], франк-масоне [2, V], «модном тиране» [3, XV], «пасмурном чудаке, убийце юного поэта» [6, XLII] Евгении Онегине автор зашифровал образ коллективной Европы, в первую очередь, её гегемона той эпохи Франции, а так же «проклятой зловещей и мрачной тюремщицы наций» [Донъ-Жуанъ, LXVI – LXVIII] Англии, с которыми у нашей страны был неравноценный экономический [1, XXIII], политический [10, II] и культурный [5, XLII] [3, XXII] обмен. Разумеется, ничем хорошим для государства он окончиться не мог, наоборот, – пали ростки исконного, нативного, светлого творческого начала (ср. [3, II]). Офранцуженный русский бездельник, наплевав на исконную природу Отечества, уничтожил здоровые зёрна творчества и свободомыслия. И потом обставил это как «несчастную жертву» [8, Письмо Онегина к Татьяне].
К великому сожалению, через несколько лет пятая и шестая главы романа материализовались, – от руки французского подданного в «модном» французском ритуале погиб великий поэт – наше самое светлое и единственное в своём роде творческое начало. Однако необходимо понимать, что при известном исполнителе преступнике д’Антесе, настоящий, подлинный убийца – это д’Антес коллективный. И если первого следовало наказать, – второму следовало бы поумнеть. Получается, Пушкин, который «старую французскую поэзию до XVII в. не знал и не любил» [Томашевский-1923], рассказывает читателям о дурном, скорбном и бездумном поглощении Россией «модного недуга» европейского менталитета [5, XLII; ср. 4, XXX] [7, XXXV]. Не зря он искренне рекомендовал нам «Отстать от моды обветшалой» [8, VIII].
Эпиграфы
Проникнутый тщеславием, он обладал сверх того еще особенной гордостью,
которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием в своих как добрых,
так и дурных поступках, – следствие чувства превосходства, быть может мнимого.
Из частного письма. (Франц.)
Буквальный перевод: «Страдая тщеславием, он, возомнив своё превосходство, равнодушно признавался одинаково как в добрых, так и дурных поступках». Речь идёт о некоем горделивом человеке, который демонстрирует презрительное отношение к обществу.
Не мысля гордый свет забавить,
Вниманье дружбы возлюбя,
Хотел бы я тебе представить
Залог достойнее тебя,
Достойнее души прекрасной,
Святой исполненной мечты,
Поэзии живой и ясной,
Высоких дум и простоты;
Но так и быть – рукой пристрастной
Прими собранье пестрых глав,
Полусмешных, полупечальных,
Простонародных, идеальных,
Небрежный плод моих забав,
Бессониц, легких вдохновений,
Незрелых и увядших лет,
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет.
В данном эпиграфе автор вычурно, склоняясь в реверансах, просит всех нас в лице Петра Александровича Плетнёва (1791—1865) принять выстраданный и просчитанный им сложный по составу текст произведения критически, вдумчиво, – «рукой пристрастной». Как думаете, – сдюжим?
ГЛАВА ПЕРВАЯ
И жить торопится и чувствовать спешит.
К. Вяземский.
Данный стих взят из стихотворения К. Вяземского «Первый снег». По мнению Пушкина, на 105 строках «роскошного» [5, III] александрийского слога Вяземский подчёркивает молодой задор, здоровую горячность и восторженное приятие жизни, которые он ощущает в природных картинах окружающей русской природы. Читатель сможет отметить настоящую созидающую, творческую, поэтическую любовь к своему отечеству, неотъемлемую составляющую национального самосознания народов, населяющих великую Россию, – ту самую «русскость». И сравнить её с той мнимой, которой сама себя наградит [5, IV] главная женская героиня романа.
«I
Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Его пример другим наука;»
Первые строки великого романа в стихах отсылают нас к известной басне Ивана Крылова «Осёл и мужик», написанной за пять лет до начала работы над «Онегиным». По мнению Владимира Набокова, «первые пять строк главы Первой мучительно темны, и это было сделано сознательно» [Набоков, 34]. На наш взгляд, эту «тьму» легко прояснить если обоснованно предположить, что прямой аллюзии дяди к ослу из басни нет. На самом деле Пушкин в самом начале задаёт ритм произведения: мужик (недальновидная Россия) нанял Осла (бездумно пустила в свой огород чуждую ей ограниченную исключительно своими интересами европейскую культуру, моду, литературу, политику и экономику). Результат оказался предсказуемо плачевен: при всех известных успехах и достижениях, от неконтролируемого влияния не заинтересованного в процветании нашей великой страны чуждого менталитета погибли ростки нового урожая, – результат творческих достижений и побед предыдущих поколений. Это основной лейтмотив произведения в его окончательной редакции.
Теперь вчитаемся в сам текст. Третий стих можно понимать двояко:
– «дядя умер сразу после того, как тяжело заболел; [за ним не пришлось ухаживать, а] это было честно с его стороны и является примером (!) для остальных»,
– «дядя заставил за ним ухаживать».
Однако в последнем случае последующие стихи соотносятся с первыми довольно коряво, особенно пятый. И поэтому останавливаемся на первом варианте. Единственная проблема которого состоит в том, что в следующей строчке союз «но» необходимо понимать в значении «ведь», «потому что».
«Но, боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же черт возьмет тебя!»
В итоге наш перевод первой строфы следующий: «Дядя поступил честно тем, что когда сильно заболел, – взял и умер, и это пример всем для подражания. Ведь это так скучно – днём и ночью чертыхаться, играя заботливого родственника, при этом коварно желая скорой смерти больного».
«II
Так думал молодой повеса,
Летя в пыли на почтовых,
Всевышней волею Зевеса»
Православная экзегеза не предусматривает «Всевышнюю Волю», отличную от Воли Отца Небесного. Невозможно себе представить, чтобы верующий православный христианин мог написать такую строчку, – в шутку или всерьез. Ибо первые же две Заповеди гласят:
«2 Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства;
3 да не будет у тебя других богов пред лицем Моим.
4 Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли;
5 не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня» (Исх.20:2—5; ср. Ин.1:1—4, 15, 26; 1Ин.5:7; Евр.1:1—10; Исх.34:7; Втор.5:6—10; Чис.14:18; Втор.6:4; Пс.80:11; Пс.96:7; Лев.26:1). Даже сам Иисус Христос, по крайней мере, в Новом Завете, прямо говорил об этом: «Я ничего не делаю от Себя, но как научил Меня Отец Мой, так и говорю. Пославший Меня есть со Мною; Отец не оставил Меня одного, ибо Я всегда делаю то, что Ему угодно» (Ин.8:28—29). Каждый православный в буквальном смысле как «Отче наш» в единственной новозаветной молитве твердит: «Ибо Твоё есть Царствие Небесное, И Сила, И Слава, И ныне, и присно, и вовеки веков. Аминь» [Учебная]. В народе говорят, – «На всё воля Божья!». Кораническая поэзия Александра Сергеевича подразумевает, что он прекрасно знал позицию ислама: «На всё Воля Аллаха!». Поэтому употребление такого оборота позволяет сделать довольно определённое заключение об отношении Александра Сергеевича к религии. Тем более, «Пушкин уже использовал такое ироикомическое выражение («всевышней благостью Зевеса») в 1815 г. – в мадригале баронессе Марии Дельвиг» [Набоков, 38].
