А. С. Пушкин. О ничтожестве литературы русской (1834) [Пушкин-11, 272]
В рамках данного исследования мы предполагаем, что первоначально Александр Сергеевич задумал масштабную поэму, вероятно, «классического» размера песен в 25, которая должна была стать программным документом революционного переустройства в России. Такое предположение объясняет причину, по которой он уже после первых двух глав в письмах к Дельвигу от 16 ноября 1823 г. и к А. И. Тургеневу от 1 декабря 1823 г. говорил об «Онегине» как о произведении, невозможном для цензуры («о печати нечего и думать», « [цензор] его не увидит»), в котором он «захлебывается желчью», – т. е., надо понимать, цинично и непредвзято исследует окружающую действительность. И именно поэтому он не раз называл его своим «лучшим» творением, а позже «чтоб напечатать Онегина, был готов хоть в петлю» [Пушкин-13, 92] и даже употреблял более крепкие по своей убедительности обороты. При этом нельзя забывать, что всё творчество «поэта действительности», в т. ч. даже его лирика, отличается необыкновенной точностью формулировок. И именно поэтому оно так интересно для пристального изучения.
Первоначальный план «Евгения Онегина» был утерян, либо даже уничтожен самим автором. Мы считаем, что в романе в стихах Пушкин предполагал закодировать от цензуры нечто вроде манифеста структурного политического и общественного переустройства, которым должна была проникнуться революционно настроенная часть общества.
Для сравнения, в 1803 году свой манифест подготовил вице-адмирал, литератор, учёный, будущий министр народного просвещения, активный борец с галлицизмами и галломанией Александр Семёнович Шишков (1754—1841). В трактате «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка» он называл галломанию «русской русофобией», – тяжкой болезнью, поразившей русское общество: « [Французы] учат нас всему: как одеваться, как ходить, как стоять, как петь, как говорить, как кланяться и даже как сморкать и кашлять… Мы без знания языка их почитаем себя невеждами и дураками. Пишем друг к другу по-французски. Благородные девицы наши стыдятся спеть Русскую песню. Научили нас удивляться всему тому, что они делают, – презирать благочестивые нравы предков наших и насмехаться над всеми их мнениями и делами. Все то, что собственное наше, стало становится в глазах наших худо и презренно» [Собрание]. Отметим, кстати, что звук «ф» простой народ не выговаривал и поэтому, к примеру, вместо слова «француз» крестьяне произносили «хранцуз», вместо «фасоль», – «квасоль» и т. п. Так выговаривал звуки даже мой дедушка Кандауров Алексей Никитович 1913 года рождения из с. Калиновка Ставропольской губернии.
Продолжаем. Не обременённый службой повеса, легко узнаваемый [Анненков, 131] [ср. Пушкин-13, 149] типаж, которому надоела бестолковая жизнь [1, XXXVII], вместе с выпускником прогрессивного университета, «питомцем Канта» [Пушкин, 267] могли, что называется, представлять собой гремучую смесь, а не «лёд и пламень» как в печатной версии. Можно предположить, что в соответствие с первоначальным замыслом матёрый Онегин должен был влюбиться в простую, тихую, задумчивую Татьяну, а его пылкий и идейный сосед – в здоровую деревенскую девушку, читая описание которой [2, XXIII] большинство мужчин обязательно мечтательно вздохнёт.
И вот, женившись на простых русских деревенских потомках княжеского рода Лариных, они должны были выразительными средствами своих персонажей продемонстрировать видение автора на методы революционных преобразований. Каких именно – вопрос, которым нужно заниматься отдельно. Мы лишь можем строить некоторые догадки, например, на основе содержания критической статьи великого поэта о творчестве Александра Радищева [Пушкин-12, 32]. В ней он говорит, что «нет убедительности в поношениях» и искренне удивляется, почему Радищев: «старается раздражить верховную власть, поносит власть господ как явное беззаконие и злится на ценсуру» вместо того, чтобы «указать на благо, которое она в состоянии сотворить, представить правительству и умным помещикам способы к постепенному улучшению состояния крестьян» и потолковать о грамотных регламентах для писателей.
Можно с уверенностью говорить о «глубоком понимании» Александром Сергеевичем бесперспективности насилия. Например Пушкин, пользуясь существующим на момент начала работы над романом статусом лидера мнений, мог своим волшебным слогом убедительно показать всевозможные выгоды от политических свобод и внедрения передовых экономических отношений и технологий [см. 2, IV]. При этом от читателя ожидался определённый уровень вовлечённости и самосознания, ибо «для толпы ничтожной и глухой / С м е ш о н глас сердца благородный» [Пушкин-2 (2), 727].
Однако Пушкин уже в процессе написания самых первых глав столкнулся с полным непробиваемым непониманием своих литературных идей и политических воззрений со стороны тех, кому они в первую очередь адресовались. Воспитанные иезуитами лидеры будущих декабристов были готовы спорить до хрипоты [Пушкин-13, 150]. При этом анализ их возражений, как следует из отрывочно сохранившейся переписки 1824—1825 годов, способен навести тоску:
– А. А. Бестужев: «я не убежден в том, будто велика заслуга оплодотворить тощее поле предмета, хотя и соглашаюсь, что тут надобно много искусства и труда… Чем выше предмет, тем более надобно силы, чтобы объять его – его постичь, его одушевить… дал ли ты Онегину поэтические формы, кроме стихов? поставил ли ты его в контраст со светом, чтобы в резком злословии показать его резкие черты?» [Пушкин-13, 148], впрочем, сохранилось и любопытное наблюдение об Онегине, – «Я вижу франта, который д у ш о й и телом предан моде – вижу человека, которых тысячи встречаю на яву, ибо самая холодность и мизантропия и странность теперь в числе туалетных приборов» [Пушкин-13, 148];
– Рылеев: «теперь Онегин ниже Бахчисарайского фонтана и Кавказского Пленника. Я готов спорить об этом до второго пришествия… Поэт, описавший колоду карт лучше, нежели другой деревья, не всегда выше своего соперника» [Пушкин-13, 150].
В черновиках поэта сохранился ответ В. Ф. Раевскому, из которого следует, что Пушкин гордится отнюдь не (своими) страстными рифмами и сатирой, а «самолюбивыми думами» [Пушкин-2 (2), 713], вот их-то, напомним, и нужно искать в «самом лучшем» произведении поэта. Читатель волен самостоятельно предположить причину, по которой это письмо в таком виде так и не было отправлено.
В таких условиях Пушкину, надо полагать, пришлось впервые крепко задуматься о переосмыслении фабулы своего программного произведения. И действительно, анализ первых трёх глав позволяет заключить, что вплоть до «Письма Татьяны к Онегину», созданном в июне 1824 года, во всех центральных персонажах прослеживается определённый потенциал развития. Подросток Оленька выглядит просто прелестно, Таня выраженно и даже болезненно интровертивна и тем таинственна, – но и только. До своего Письма она ещё напоминает Полину из романа «Рославлев». Онегин в начале романа – скучающий типичный представитель столичного дворянства, в котором «рано остыли чувства» [1, XXXVII]. Этот «наследник всех своих родных» был сказочно богат: носил Брегет, невероятно дорогой воротник, имел «обед, всегда довольно прихотливый», пил исключительно доставляемые из столицы импортные дорогие вина. Он умел хладнокровно рассуждать, дружил с одним из знаковых в революционной среде членов Союза благоденствия Петром Кавериным [1, XVI], откровенно нравился самому автору и даже вызывал его уважение [1, XLV], – типичный революционер. В отличие от Евгения, Владимир в силу возраста куда более наивный и менее опытный выпускник исключительно высоко ценимого Пушкиным Гёттингенского университета [Пушкин-12, 33]. В результате он лучше образован, например, проникновенно читает отрывки неких «северных поэм» [2, XVI], под которыми Набоков подразумевает творчество Клопштока, Бюргера, Гёте, Шиллера, «Сочинения Оссиана» и проч. [Набоков, 271—273]. Их Онегин даже не понимает.
При этом выясняется, что в черновиках главные персонажи были описаны даже ещё более цельными, толковыми и грамотными. Но по какой—то причине изрядной части этих определений в последекабристских изданиях романа «нѣтъ» [Гофман], – удалены или заменены автором на противоположные по смыслу (см. Таб. 1). Неслучайно при общей цельности [Набоков, 42] произведения некоторые наиболее чуткие исследователи отмечали определённые «колебания в [его] исходном замысле» [Бутакова].
Блестяще образованный историк, военный, полиглот граф Михаил Дмитриевич Бутурлин в своих мемуарах вспоминал, что в 1824 году Пушкин признавался ему: «Евгений Онегин – это ты, cousin». Как минимум на момент начала работы над второй главой романа заглавный персонаж действительно виделся автору толковым и талантливым.
Таблица 1. Некоторые примеры сравнения версий текста в черновиках и печатном издании
Николай Карамзин в 1789 году встречался с Кантом и записал слова этого известнейшего немецкого философа: «представляя себе те случаи, где действовал сообразно с законом нравственным, начертанным у меня в сердце, радуюсь. Говорю о нравственном законе: назовем его совестию, чувством добра и зла – но они есть. Я солгал, никто не знает лжи моей, но мне стыдно» [Избранные]. Можно предположить, что Александр Сергеевич называя Владимира «питомцем Канта», наделял его высокими нравственными качествами. А после смены фабулы решил «размыть образ» персонажа.
