Великий поэт, пока был жив, как мог, боролся с, по Батюшкову, «гладкой» [Библиотека, 93] поэзией. Пушкин считал, что «литература превратилась в рукописные пасквили на правительство и возмутительные песни», кроме двух—трёх литераторов «все прочие разучаются» и «очищать русскую литературу есть чистить нужники и зависеть – от полиции». Неслучайно он плотно занимался подробностями Пугачёвского бунта и собирал материалы для истории Петра I, занимался другими проектами, – всё пытался, что называется, капнуть и вширь, и вглубь. Однако на этой почве он радикально разошёлся во взглядах с лидерами будущих декабристов. Популярные революционно—патриотические «Думы» Рылеева называл «дрянью» [Московский] и считал, что «все они на один покрой: описание места действия, речь героя и – нравоучение. Национального, русского нет в них ничего, кроме имен (исключаю Ивана Сусанина)». Заметим, кстати, что в последней можно встретить совершенно неадекватный посыл: «Кто русский по сердцу, тот бодро и смело / И радостно гибнет за правое дело!». На допросе 24 апреля 1826 года Рылеев заявил, что убийство царя: «неминуемо породит междоусобие и все ужасы народной революции», а вот убийство всей царской семьи «объединит» общество. При этом постоянно и недвусмысленно требовал от Пушкина быть не только поэтом, но и «гражданином» [Русский], что было равносильно требованию писать стереотипно, как все. Разумеется, Пушкин не мог разделять таких странных взглядов. В итоге у него с Рылеевым, Бестужевым, Катениным и всеми остальными лидерами революционного движения на литературном и политическом поприщах возникла «пропасть» [Тынянов] сплошного непонимания [Маймина]. После завершения процесса против участников восстания он совершенно справедливо характеризует «преступные заблуждения заговорщиков ничтожными, кровавыми и безумными» [Пушкин XI, 43].
Существует расхожее мнение о том, что Пушкину будущие декабристы не доверяли из-за его ветрености и «многим глупостям» [Пущин, 71], он якобы «не стоил этой чести» [Летопись-III, 223]. Однако есть основания полагать, что это мнение ошибочно. На эти мысли наводит анализ рискованного приезда Ивана Пущина в январе 1825 года в ссылку в Михайловское к находящемуся под двойным надзором опальному поэту: утром друзья долго горячо обнимались, а в полночь (!) гость уехал не прощаясь [Пущин, 73]. И потом два месяца, в письмах от 18 февраля и 12 марта 1825 года, напоминал о том, что ждёт какого—то ответа, который, судя по посланию от 2 апреля, его в итоге не устроил. Можно обоснованно предположить, что Иван Пущин безрезультатно пытался уговорить автора строк «Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный» и «Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые» присоединиться к тайному обществу действительно смелых, отчаянных, идейных [Муравьев-Апостол, 85] [Якушкин], но в целом, не способных к консолидации и эффективным и грамотным действиям заговорщиков. Кстати, в этом контексте глагол «бормотать» [Пушкин, 524] в сожжённой 10—й главе в отношении честного, высокообразованного, разностороннего, бесстрашного и героического офицера Михаила Сергеевича Лунина, который в отличие от большинства декабристов никого не сдал следствию, мог быть применён Пушкиным лишь в качестве указания на неадекватное восприятие пёстрым декабристским сообществом «решительных мер», предлагаемых этим восхитительным человеком. Позже Иван Пущин на допросе утверждал Николаю I, что «Пушкин называл тайные общества к р ы с о л о в к а м и, а заговоры – г у б и т е л ь н ы м и» [Летопись, 121]. А 7 марта 1826 г. в письме Жуковскому наш поэт уверял, что «не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости» [Пушкин-13, 265—266]. Кроме того, Александр Сергеевич на удивление резко отрицательно высказывался о первом русском революционере: «Мы никогда не почитали Радищева великим человеком. Преступление его ничем нельзя извинить». Считал «Путешествие в Москву» весьма посредственной книгой» [Пушкин-12, 32], в «Памятнике» назвал сосланных декабристов «падшими», а в «Во глубине сибирских руд…» охарактеризовал «думы» декабристов «высокими», однако их «труд» – «скорбным».. Давайте, пожалуй, вчитаемся повнимательнее:
«Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье,
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье» [Пушкин-3, 49].
В переводе на язык прозы здесь написано буквально следующее: «Терпите, ваши высокие мысли и скорбная их реализация не пропадут».
«Несчастью верная сестра,
Надежда в мрачном подземелье
Разбудит бодрость и веселье,
Придет желанная пора:»
Здесь важно не упустить первую строку: « (Напрасные) Надежды являются спутницами несчастья, (уделом и оплотом всех несчастных) они вас взбодрят и развеселят,».
«Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас»
А вот тут интересно. Пушкин не говорит про поддержку обитателей нор в любой форме или про то, что их дело будет подхвачено, продолжено, а самих узников попытаются освободить, – «До декабристов дойдут (?) любовь (?) и дружба (их сам Александр Сергеевич нещадно критиковал [4, XIX – XXI]), причём „так“, как доходит свободный (благодаря тому, что Пушкин в Михайловском не принял предложение Ивана Пущина) глас поэта, – т. е. тайно, через неизвестного купца [Пушкин-3, 1138]».
«Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут – и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут»
Для лучшего понимания вспомним как пришествие свободы описал в своём стихотворении «Ода с французского» (1815) Джорж Гордон Байрон (1788—1824). Для красоты выберем самый поэтичный перевод:
«Но близок миг, когда с п л о т я т с я
В союз умы, сердца людей.
Что может им сопротивляться?
Прошло владычество мечей —
У них нет власти над душою,
И в мире скорби и забот
Свобода воинов найдёт».
В таком контексте мысль «свобода воинов найдёт» высупает в качестве фигурального выражения как результат сплочения мыслей и чувств народных масс. Перепроверяем оригинальный текст:
«And the voice of mankind,
Shall arise in communion —
And who shall resist that proud union?», – да, всё именно так.
Возвращаемся к пушкинскому гению и удивляемся: «Оковы [обитателей нор сами по себе когда-нибудь] падут, у входа вместо друзей и соратников встретит некая „свобода“, а загадочные „братья“ (вероятно, за ненадобностью) отдадут свой меч». При этом, в некоторых версиях стихотворения вместо глагола «отдадут» стоял «подадут», который имеет совершенно иной смысл. Кроме того, есть свидетельство хозяина дома, в котором этот стих был написан, Соболевского, который утверждает, что в последней строке вместо соединительного союза «и» стоял противительный «а», а вместо существительного «меч» было другое слово, «это он твердо помнит» [Пушкин-3, 1137].
Бытует мнение, что тут речь о «возвращении „меча“ чести, то есть дворянской шпаги» [Дьяконов, 92]. Однако шпаги декабристов не хранились у «братьев», следовательно, они не могли их ни «подать», ни «отдать», разве что подарить свои собственные. Теперь соединим и получим перевод известного стихотворения в следующем виде:
«Терпите, ваши высокие мысли и скорбная их реализация не пропадут напрасно.
(Напрасные) Надежды, удел и оплот всех несчастных, вас взбодрят и развеселят,
Окольными тропами, оказией дойдут до вас уверения в любви и дружбе.
А братья (за ненадобностью) отдадут вам (свой) меч [Пушкин-3, 1127]».
Продолжаем. В известном черновике он рисует виселицу с болтающимися трупами и дважды пишет характерное «И я бы мог как [шут на]» [Цявловский, 160]. Эфрос предлагает понимать причину упоминания «шута» в связи с «предсмертными конвульсиями в веревочной петле при позорной казни с вынужденным и унизительным кривлянием шута на канате перед базарной площадью» [Эфрос, 360]. Наша версия, – Пушкин считает декабристов с их распрями, массовым предательством и даже взаимными оговорами, неспособностью подготовить толковые или хотя бы консолидированные действия, а также убийством в спину героя Отечественной войны Милорадовича шутами и справедливо полагает, что если бы он в михайловской ссылке поддался на уговоры Ивана Пущина, сейчас мог бы болтаться в петле как один из них.
И поэтому история о том, что Александра Сергеевича Пушкина, который несмотря на прямой запрет, в одиночку поскакал на отряд турок, или, например, полгода методично готовился к дуэли с более метким стрелком и более опытным дуэлянтом Толстым Американцем, может отвратить от поездки в революционную столицу заяц, которых тот же Рылеев сравнивал с бегущими войсками Наполеона, выглядит неадекватной. Иван Пущин после смерти поэта задавался вопросом, «что было бы с Пушкиным, если бы я привлёк его в наш союз (Северное общество декабристов)». В качестве ответа предлагаем переформулировать вопрос таким образом: «Что стало бы с членами Союза если бы они присоединились к Пушкину?».
Эволюция замысла романа
Великие умы обсуждают идеи,
Средние умы обсуждают события,
Мелкие умы обсуждают людей
Элеонора Рузвельт
Европа, оглушенная, очарованная славою французских писателей, преклоняет к ним подобострастное внимание, европейская поэзия становится суха и ничтожна, как и во Франции
