Владислав Пантелеев – Аутентичный комментарий к роману в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин» (страница 29)

И календарь осьмого года: Старик, имея много дел, В иные книги не глядел»

Подытожим. Богатый владелец заводов сорок последних лет жизни бранился с деревенской ключницей, глядел в окно, употреблял алкоголь, не читал книг, никому не писал писем. В шкафу коме настоек был лишь календарь пятнадцатилетней давности. Попробуйте предположить диагноз.

«IV

Один среди своих владений, Чтоб только время проводить, Сперва задумал наш Евгений Порядок новый учредить. В своей глуши мудрец пустынный, Ярем он барщины старинной Оброком легким заменил;»

Иной читатель, вместе с нами околдованный волшебным пером литературного гения, в этой строфе в своих свободных фантазиях забредает настолько далеко, что начинает видеть в желаниях заглавного героя освобождение крестьян, а самому ему приписывать прогрессивные взгляды. На самом же деле, Евгений просто не способен грамотно занять свой досуг [6, XXVIII] [8, XII]. Он так развлекается, пытаясь праздностью спастись от праздности. Когда ему надоедают «бурные наслаждения», у него возникает желание «писать» [1, XLIII], а когда у него предсказуемо ничего не выходит, он, «томясь душевной пустотой» [1, XLIV], силится хотя бы «читать». Когда у него и читать не получится (ибо и к чтению нужно подходить с умом начиная с выбора книг), он примется «дружить» [1, XLIV]. Но и это у него не выйдет, потому что он в общении привык не к взаимному обогащению с партнёром, а к соперничеству, к самовозвеличиванию, к манифестации своих желаний. Его энергия взаимодействия направлена не на партнёра, а на себя, именно поэтому он убьёт начинающего поэта и потом ещё будет себя утешать, предполагая тому незавидную судьбу [6, XXXIX]. В диалоге он привык к «язвительному спору», «шутке, с желчью пополам // И злости мрачных эпиграмм» [1, XLIV]. Почитатели культа «Идеальной Татьяны» должны задуматься о том, какого монстра они пророчат в мужья своей любимице.

Следующим этапом развлечений была готовность Евгения «увидеть чуждые страны» [1, LI], причём, разумеется, на деньги отца. Это известие ускорило смерть самого близкого человека. Однако даже к этому событию денди отнёсся как к развлечению, отдав родовое имение на откуп кредиторам.

Мы исходим из двух глобальных предположений:

– Великий поэт не мог 8 лет описывать ничтожество,

– «Абсолютно плохих» людей не существует и, к примеру, абсолютный лентяй – это не праздный бездельник, а тот, кто сиднем сидит уставившись в одну точку.

Вот и Онегин, если задуматься, был способен добиваться поставленной цели. Например он, очевидно, сам выучился танцевать до такого уровня, который ему был необходим для поднятия своего реноме в обществе. Таню Ларину он тоже соблазнял не менее полугода. И тут нам нужно сделать важный вывод: в здоровом столичном обществе Онегин мог бы найти сообразно своим малочисленным, однако ярким талантам подходящую социальную нишу. Но увы, и общество, и Онегин были больны.

«И раб судьбу благословил. Зато в углу своем надулся, Увидя в этом страшный вред, Его расчетливый сосед. Другой лукаво улыбнулся, И в голос все решили так, Что он опаснейший чудак»

Набоков предполагает, что Онегин по молодости сочувствует бедным крестьянам и «лукавые соседи улыбаются (IV, 12), зная, что это чудачество скоро пройдет» [Набоков, 247]. Однако из контекста повествования уместнее сделать вывод о том, что «лукавая улыбка» легла на уста Буянова и Зарецкого, как только они приняли решение этого «опаснейшего чудака» уничтожить.

«V

Сначала все к нему езжали; Но так как с заднего крыльца Обыкновенно подавали Ему донского жеребца, Лишь только вдоль большой дороги Заслышит их домашни дроги, — Поступком оскорбясь таким, Все дружбу прекратили с ним. «Сосед наш неуч (справедливое замечание), сумасбродит (меткая характеристика), Он фармазон (а здесь и далее – уже напраслина и наветы на обычного бездельника); он пьет одно Стаканом красное вино; (тут – зависть) Он дамам к ручке не подходит; Всё да да нет; не скажет да-сѣ Иль нет-сѣ». Таков был общий глас»

В XIX веке словоерс («сѣ») использовался как сокращение от слова «сударь/сударыня» и считался выражением почтения к собеседнику. Получается, деревенские помещики пеняли Онегину на то, что он ведёт себя неуважительно.

Поскольку активного общения между ними в романе не обнаруживается, можно предположить, что в последних 5 строках описано как они распускали о нём сплетни. Впрочем, кое-что мог разболтать соседям Зарецкий [ср. 6, X]. В любом случае, если картины природы перед тем, как они ему надоели, Евгений хотя бы рассматривал целых два дня, то общество деревенских дворян он презирал заранее.

И небезосновательно, ибо те, кто зевал в церкви и постился всего два раза в год [2, XXXV], обзывают Онегина атеистом и вольнодумцем («франк-масоном»). Он для них как бельмо в глазу. Между разговорами про дождь, про лён, про скотный двор они завидуют ему, злословят. Как со временем убедимся, некоторые из них настроены агрессивно.

При этом важно отметить, что в черновиках, т. е. по первоначальной версии, неудовольствие Онегиным выражали только дамы [Набоков, 266], у которых от любви до ненависти – один шаг.

«VI

В свою деревню в ту же пору Помещик новый прискакал И столь же строгому разбору В соседстве повод подавал. По имени Владимир Ленский, С душою прямо геттингенской,»

Буквально – пропитанный духом [знаний и нравственности] Геттингенского университета. Среди выпускников Геттингена были, к примеру, сыновья промышленника Григория Демидова, братья Тургеневы и тот же П. П. Каверин.

«Красавец, в полном цвете лет, Поклонник Канта и поэт. Он из Германии туманной Привез учености плоды: Вольнолюбивые мечты, Дух пылкий и довольно странный, Всегда восторженную речь И кудри черные до плеч»

И вновь нас ждёт крайне любопытное сравнение с черновиком. В первоначальной версии Ленский описан как «питомец (!) Канта», «крикун» и «мятежник», который привёз с собой некие пылкие и «благородные» идеи, а также «неосторожные» мечты [Пушкин, 267]. В печатной версии от чернового образа остался «поклонник Канта» (это просто смешно) с «довольно странным духом» (интересно, что это значит?), тем не менее, хотя бы с «плодами учёности» и кудрями.

Строго говоря, Иммануил Кант умер 12 февраля 1804 года в Пруссии. Неясно что мог иметь ввиду Пушкин, когда называл в черновиках Ленского «питомцем», тем не менее замена «питомец» – «поклонник» определённо знаковая.

«VII

От хладного разврата света