Я кончил первую главу;
Пересмотрел всё это строго:
Противоречий очень много,»
Вопреки всем обстоятельствам, не только первая глава, но и весь итог многолетнего труда получится цельным и непротиворечивым. А его структура «оригинальна, сложна и потрясающе гармонична» [Набоков, 42]. При этом «Евгений Онегин» оказался своеобразным, внежанровым. И оговорка в нём про наличие «противоречий» указывает на изначальное, запланированное использование в тексте новых выразительных инструментов, дополнительных степеней свободы, а не на присутствие неких нестыковок. Поэтому неудивительно, что сам Пушкин «их исправить не хочет». Нестыковки и противоречия нужно искать в пушкинистике, которая так и не разглядев до конца инструменты тонкой настройки поэзии великого поэта, ещё при жизни не раз пыталась заживо похоронить его лиру. Напомним, тот же Белинский в своей первой крупной критической статье всерьёз утверждал, что «Пушкин в 1830 году кончился» [Белинкий-1953, 87]. Вот уж действительно, – «Чтож мы такое!.. боже мой!…».
«Но их исправить не хочу.
Цензуре долг свой заплачу,
И журналистам на съеденье
Плоды трудов моих отдам:
Иди же к невским берегам,
Новорожденное творенье,
И заслужи мне славы дань:
Кривые толки, шум и брань!»
К сожалению, Пушкин оказался провидцем: его бессмертное творение, которое, как мы надеемся, когда-нибудь будет использовано по назначению, т. е. для оздоровления человеческих отношений, на данный момент истолковано как банальная история о неразделённой любви, в которой «у каждого своя Таня». Общество петушковых рассуждает, вероятно, приблизительно так: роман написал Пушкин? – значит, он о любви; в нём написано про любовь? – ну, а что вам ещё, собакам? – теперь точно о любви. Вот такие петушковы, скотинины и буяновы в пуху и составили полчища коллективного д’Антеса. Ещё раз: если Ленского убил Онегин, но уничтожили: Оля, Зарецкий и скотинины, то Пушкина убьёт залётный француз, но уничтожат: жена, друг-секундант, оба царя, попы, а также критиканы из литературных журналов. Простите, вырвалось.
ГЛАВА ВТОРАЯ
O rus!
Hor.
О Русь!
Этим двуязычным каламбуром в эпиграфе Пушкин, как мы предполагаем, ставит Русь, какой она была на начало XIX века, в один ассоциативный ряд с деревней («rus» в переводе с латинского означает «деревня»).
«I
Деревня, где скучал Евгений,
Была прелестный уголок;
Там друг невинных наслаждений
Благословить бы небо мог»
Давно известно, что «человекѣ – это животное, которое разсуждаетѣ» [Детская]. Поэтому тут за красивым слогом должно стоять осознание очевидного факта: человек, который живёт исключительно «невинными наслаждениями», – это животное. Пытливый читатель, который ещё не утомился нашими подробностями, в этом месте сделает верные выводы.
«Господский дом уединенный,
Горой от ветров огражденный,
Стоял над речкою. Вдали
Пред ним пестрели и цвели
Луга и нивы золотые,
Мелькали сёла; здесь и там
Стада бродили по лугам,
И сени расширял густые
Огромный, запущённый сад,
Приют задумчивых дриад»
Ай-ай-ай, как красиво! Можно прочесть одну эту первую строфу главы и целый день, а потом целую жизнь, посреди забот и творчества, наслаждаться впечатлением от неё. И детей научить. Что было в прекрасной голове у заглавного персонажа, что мешало вдохновляться или хотя бы просто наслаждаться окружающей русской природой? Самый очевидный ответ – жизнь без творческих устремлений не предполагала потребности во вдохновении. Каждый человек носитель оригинальной конструкции мозга, не могут все быть одинаковыми, не грамотно всех грести под одну гребёнку. Тем не менее, персонаж Евгений Онегин – «человек», поэтому логично и этично ожидать от него чисто человеческих мыслей и поступков. Не одних – так других. А то ведь даже в дикой природе от паразитов избавляются. Например, пчёлы, готовясь к зимовке, выгоняют (фактически – убивают) трутневый приплод. Кроме того, это известный зоотехнический приём.
«II
Почтенный замок был построен,
Как замки строиться должны:
Отменно прочен и спокоен
Во вкусе умной старины.
Везде высокие покои,
В гостиной штофные обои,
Царей портреты на стенах,
И печи в пестрых изразцах.
Всё это ныне обветшало,»
Обветшало в данном контексте означает не «износилось», а «морально устарело» под воздействием европейских модных тенденций. Как говорила Екатерина II в контексте известного сочинения Радищева, – под влиянием «французской заразы», которую она же, кстати, и впустила в Россию вместе с иезуитами. Поясним, в культуре народов Европы, как и совершенно в любом человеческом обществе, всегда найдётся контекст, достойный внимательного изучения, переосмысления и даже заимствования. Нет проблемы в т.н. «европейских ценностях», – есть ошибочный и странный опыт слепого бездумного и бестолкового их копирования, против обретения которого и выступал в своём бессмертном творении Александр Сергеевич.
«Не знаю право почему;
Да, впрочем, другу моему
В том нужды было очень мало,
Затем что он равно зевал
Средь модных и старинных зал»
В волшебных рифмах начала второй главы угадывается образ незрелой, неосвоенной, «запущенной» России начала XIX века, который Онегину навевал скуку. Как видим, заглавный герой рисуется автором довольно апатичным, бесталанным и праздным. С таким типажом недальновидно начинать общее предприятие, а связывать свою жизнь – просто опасно! Далее по тексту мы теперь ожидаем встретить какие-то очень веские положительные таланты и характеристики образа, которые позволили бы сделать его привлекательным для замужества. Приоткроем тайну, – такие не обнаружатся. Будем признательны читателю, который уличит нас в нашей ошибке: panvld@mail.ru.
«III
Он в том покое поселился,
Где деревенский старожил
Лет сорок с ключницей бранился,
В окно смотрел и мух давил»
«Давить мух» означает пить настойки на яблоках маленькими стопками, которые так и назывались – «мухами». Даже если старожил не спивался, картина удручающая. Трудно сказать по какой причине склочный старик, «полный хозяин» условных «лесов, полей и рек» [1, LIII], и даже «заводов» (конных или мануфактурных – не важно), долгих мучительных 40 лет подобно Тане Лариной покоился перед окном в высоких покоях покойного замка в покоях цивилизации. При этом совсем не пользовался чернилами, а начиная с 1808 года перестал интересоваться и календарём. Нет ли тут обстоятельства, которое могло бы частично оправдать равнодушие племянника к немощному старику?
«Всё было просто: пол дубовый,
Два шкафа, стол, диван пуховый,
Нигде ни пятнышка чернил.
Онегин шкафы отворил:
В одном нашел тетрадь расхода,
В другом наливок целый строй,
Кувшины с яблочной водой 
