Еще усталые лакеи»
Попутно отмечаем социальную, ментальную и какую угодно другую пропасть между представителями разных классов (!) человеческого общества: усталыми замёрзшими лакеями и их «разочарованными» праздностью хозяевами.
«На шубах у подъезда спят;
Еще не перестали топать,
Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;
Еще снаружи и внутри
Везде блистают фонари;
Еще, прозябнув, бьются кони,
Наскуча упряжью своей,
И кучера, вокруг огней,
Бранят господ и бьют в ладони:
А уж Онегин вышел вон;
Домой одеться едет он»
Как видим, у социального паразита и тунеядца [8, XII] Онегина довольно успешно закрыты все 3 базовые биологические потребности: в еде, размножении (точнее, конечно, – его имитации) и доминировании. Правда, сделано это в долг и за чужой счёт, но тут вы уже придираетесь. Главное – он настолько пресыщен праздностью, что в ресторане, не докушав, уезжает, а из театра не досмотрев, выходит (а мы предупреждали). Получается, он и в ресторан, и в театр приходил как на дефиле. Его переживания о том, что из-за этого разорится отец, в романе не описаны. Предлагаю оценить, насколько завидным (особенно для Татьяны Лариной) женихом предстаёт перед нами заглавный персонаж.
«XXIII
Изображу ль в картине верной
Уединенный кабинет (к сожалению, это кабинет не рабочий, а маникюрный),
Где мод воспитанник примерный»
Выясняется, что Онегин «воспитанник» разнообразных иностранных «мод», которые и закалили характер заглавного персонажа.
«Одет, раздет и вновь одет? (слугой – человеком, весь смысл жизни которого заключался в обеспечении комфорта дворянина)
Всё, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный (щепетильный – торгующий модными трендами, а также модной мелочёвкой: галантереей и парфюмерией).
И по Балтическим волнам
За лес и сало возит нам,»
Здесь «лес» – это не дрова, а калиброванный корабельный лес, который растёт сотню лет. «Сало» – промышленная смазка. Вместе – это стратегические товары, которые, получается, Россия меняла на побрякушки для прихоти и наслаждения, востребованные лишь у дворян, которые составляли всего 1,5% населения страны. Заметим, что у нас нет классовой ненависти. Однако нужно понимать, что такое безумство – прямой путь к разрухе и разорению великой России.
«Всё, что в Париже вкус голодный,
Полезный промысел избрав,
Изобретает для забав,
Для роскоши, для неги модной, —
Всё украшало кабинет
Философа в осьмнадцать лет»
Раньше белые люди при колонизации туземцев меняли их земли и ресурсы на зеркальца и бусы. Но затем технологии усовершенствовалась, теперь на условные «зеркальца» перестали тратиться, – наоборот, на них стали зарабатывать.
«XXIV
Янтарь на трубках Цареграда,
Фарфор и бронза на столе,
И, чувств изнеженных отрада,
Духи в граненом хрустале;
Гребенки, пилочки стальные,
Прямые ножницы, кривые,
И щетки тридцати родов
И для ногтей и для зубов.
Руссо (замечу мимоходом)
Не мог понять, как важный Грим
Смел чистить ногти перед ним,
Красноречивым сумасбродом.
Защитник вольности и прав
В сем случае совсем не прав.
XXV
Быть можно дельным человеком
И думать о красе ногтей:
К чему бесплодно спорить с веком?
Обычай деспот меж людей»
Пушкин говорит о том, что ничего плохого в опрятном виде, разумеется, нет. Есть претензии к праздным дворянам, которые, следуя европейской моде, могли часами крутиться перед зеркалом, чтобы как младенец, перепутав день с ночью, на разорительных балах совершенствоваться в биологическом социальном поведении.
«Второй Чадаев, мой Евгений,
Боясь ревнивых осуждений,
В своей одежде был педант
И то, что мы назвали франт.
Он три часа по крайней мере
Пред зеркалами проводил
И из уборной выходил
Подобный ветреной Венере,
Когда, надев мужской наряд,
Богиня едет в маскарад»
Сравнение Евгения Онегина с младенцем и ветреной Венерой настолько сильно коробит слух, что заставляет среди истоков мерзости его унизительного праздного безделья находить психические нарушения. А ведь если задуматься, – обмен столетнего ствола дерева на условную дюжину деревянных расчёсок разве не является реальным преступлением против интересов страны, которое граничит с настоящим безумием?
«XXVI
