Владислав Пантелеев – Аутентичный комментарий к роману в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин» (страница 15)

И с нею скромный и смятенный Начать краснея <разговор> Пленять неопытностью нежной и верностью надежной [Любви] которой [в мире] нет — И пылкостью невинных лет Как он умел с любою дамой О платонизме рассуждать [И в куклы с дурочкой играть] И вдруг нежданной эпиграммой Ее смутить и наконец Сорвать торжественный венец. XIV Так резвый баловень служанки Анбара страж усатый кот За мышью крадется с лежанки Протянется, идет, идет Полузажмурясь, [подступает] Свернется в ком хвостом играет Расширит когти хитрых лап И вдруг бедняжку цап-царап — Так хищный волк томясь от глада Выходит из глуши лесов И рыщет близ беспечных псов Вокруг неопытного стада Все спит – и вдруг свирепый вор Ягненка мчит в дремучий бор» [Пушкин, 224—226].

Продолжаем:

«XV

Бывало, он еще в постеле: К нему записочки несут. Что? Приглашенья? В самом деле, Три дома на вечер зовут: Там будет бал, там детский праздник. Куда ж поскачет мой проказник? С кого начнет он? Всё равно: Везде поспеть немудрено.»

Справедливое замечание, поскольку балы и детские праздники уместно проводить в разное время суток. Попутно выясняется, что Онегин посещал все мероприятия без разбору. Только дядю не ездил проведывать.

«Покамест в утреннем уборе, Надев широкий боливар, Онегин едет на бульвар»

Речь об Адмиралтейском бульваре длиной чуть более километра на территории современного Александровского сада, от которого берёт начало Невский проспект. Обращаем внимание, у Онегина нет цели прогуляться, – он тратит отцовские деньги на извозчика чтобы доехать до места, где есть возможность продефилировать среди праздно шатающихся столичных аристократов. В этом не было бы ничего особенно противоестественного если бы он это делал за свой счёт и в перерывах между занятиями службой, наукой или иным творчеством. Но – увы.

«И там гуляет на просторе, Пока недремлющий брегет Не прозвонит ему обед»

У Евгения были дорогие карманные часы швейцарской фирмы Breguet (правильно произносить – Бреге), которые могли интервалы времени отмечать боем. Некоторые исследователи, прочитав эти два стиха, делают вывод о том, что Онегин жил по расписанию. Спорное замечание.

«XVI

Уж тёмно: в санки он садится. «Пади, пади!» – раздался крик; Морозной пылью серебрится Его бобровый воротник»

Есть две версии толкования этих строк. Набоков полагает, что тут речь о бобровом воротнике, который припорошен пылью, выбитой копытами лошадей. Иные исследователи видят на Онегине модный воротник, сшитый из особенного бобра стоимостью 200—300 рублей. Для сравнения, в тех ценах крестьянин мог жить весь год на 5 рублей, а годовой оклад мелкого чиновника составлял 80 рублей. Вторая версия объясняет почему отец нигде не работавшего Онегина «разорился наконец».

«К Talon помчался: он уверен,»

Речь об основанном пленным французом самом дорогом и престижном в стране ресторане Пьера Талона на Невском проспекте, 13/9, который радовал аристократов до весны 1825 года. Рестораны были французским изобретением предыдущего века, – если задуматься, одним из основных каналов сбыта в Россию модных заграничных веяний и дорогих явств, которые медленно, однако неуклонно подрывали основы культуры, экономики и самой государственности страны.

«Что там уж ждет его Каверин»

Храбрый военный, кутила, повеса и бретёр Пётр Павлович Каверин (1794—1855) в 1808—1812 годах обучался в Московском университетском пансионе, Московском и Геттингенском университетах, после чего в 1813—1816 годах участвовал в боевых действиях, в 1818—1821 годах был членом Союза благоденствия. Надо полагать, он был идеальным другом для Онегина в первой версии романа. После смены фабулы Пушкин не поменял его на другого персонажа, скорее всего, по той причине, что Пётр Павлович в начале 1823 года вышел в отставку и совершенно прекратил связи с лидерами декабристов. По крайней мере, после мятежа к следствию даже не привлекался.

«Вошел: и пробка в потолок, Вина кометы брызнул ток, Пред ним roast-beef окровавленный, И трюфли, роскошь юных лет,»

Речь о деликатесных грибах со специфическим запахом из Франции, которые растут под землёй в корнях деревьев. При невысокой пищевой ценности они стоят кратно дороже чёрной икры. Получается, ушлые иностранцы смогли навязать скучающим праздным «буратинам» полезную для себя, однако совершенно бестолковую для них моду на диковинный товар с высокой добавочной стоимостью, на котором сколачивали значительные капиталы. И, что особенно удивительно, сколачивают до сих пор.

«Французской кухни лучший цвет, И Стразбурга пирог нетленный Меж сыром лимбургским живым»

Сыр назван живым либо из-за благородной плесени на поверхности, либо благодаря жидкой консистенции своей внутренней части.