Владислав Моисейкин – Оди (страница 9)

И вот, когда подошел очередной поезд и народ хлынул в двери, я встал. Я стал частью потока, двинулся к входу в вагон, будто опаздываю и спешу запрыгнуть в состав. В самый последний момент, когда двери уже начали сходиться, я резко свернул влево, прочь от выхода, вдоль борта вагона. Мне навстречу шла та самая дежурная, опуская флажок. Я сделал вид, что споткнулся, неловко толкнув плечом мужчину с портфелем. Тот, не ожидавший, пошатнулся и налетел на женщину-дежурную. На секунду её внимание было приковано к недовольному пассажиру. Этой секунды хватило.

Я рванул. Два быстрых шага и прыжок в чёрную щель за хвостом уходящего поезда. Шум состава, и я снова летел в темноту, ударяясь коленями и локтями о шпалы, стараясь не задеть рельсы. Боль пронзила всё тело, но я тут же вскочил на ноги, отряхиваясь. Позади, на ярко освещенной платформе, жизнь шла своим чередом. Никто не кинулся в погоню.

Сработало.

Я включил «сглаз». Очки, пережившие вчерашнее изгнание, замигали, но работали. Зелёная призрачная нить тут же проступила в воздухе, уводя вглубь туннеля. В этот раз я не бежал как угорелый. Я шёл быстро, но осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Фонарик не стал включать – его свет мог выдать меня патрулю или, что хуже, системам наблюдения УКАР, если они были вмонтированы и здесь.

Ветер встречного состава едва не сорвал меня с ног, прижав к мокрой, маслянистой стене. Шум был оглушающим – грохот колёс, визг тормозов, сдавленный рёв двигателя – всё это слилось в единый физический удар по телу. Я прижался к выступу, вжав голову в плечи, и ждал, пока поезд не пронесётся мимо. Казалось, он никогда не кончится, этот бесконечный, злой металлический змей.

Когда последний вагон скрылся в темноте, а шум отполз вдаль, оставив после себя лишь густое, давящее эхо и звон в ушах, я смог, наконец, выпрямиться. Вокруг пахло ржавчиной и сыростью – знакомый, уже почти родной запах.

С трудом вытащил из внутреннего кармана фонарик. Желтый луч вырвался во тьму, уперся в гравий под ногами, в блестящие от влаги рельсы. Я посмотрел на «сглаз». Очки работали, хоть и с помехами. Зелёная, призрачная нить висела в воздухе, уводя вглубь.

Первый шаг. Потом второй. Ноги были тяжелыми, ватными от усталости и страха, но я заставил их двигаться. Шёл, почти не отрывая ступней от шпал, скользя по мокрому камню. Каждый звук – капля воды, далекий гул поездов, скрип где-то вверху – заставлял меня замирать, прижиматься к стене.

«Сглаз» вёл безошибочно. Вот тот самый поворот в служебный карман. Вот узкий лаз, почти незаметный в бетоне, если не знать, куда смотреть. Я протиснулся внутрь, нащупал в темноте холодный металл люка. В этот раз он поддался легче. Я спустился по скрипучей железной лестнице вниз.

И снова удар ледяной воды по ногам. Коллектор. Тяжелый, спертый воздух. Я включил фонарик, прикрыл пальцами, и луч, пробиваясь сквозь них, выхватил из мрака знакомую картину: узкий коридор, покрытый слизью бетон, черную воду под ногами.

Я поплелся вперед, согнувшись почти вдвое, борясь с паникой, которая поднималась комом в горле. Казалось, я иду вечность. Время в этой тесноте теряло смысл. Оно измерялось только хлюпаньем воды, скрипом подошв по склизкому полу и бешеным стуком сердца. Я уже почти начал сомневаться, не ошибся ли я, не заблудился ли, как вдруг пространство над головой расступилось.

Я вывалился в просторный, сводчатый тоннель. Выпрямился, задышал полной грудью. Здесь было сухо. Посветил фонариком вокруг. Да, это было то самое место. Те самые древние кирпичи, тот самый узкий жёлоб посредине с едва журчащей водой.

«Сглаз» ожил. Зелёная тропа вспыхнула на полу с неоновой интенсивностью, указывая вперед. Сердце заколотилось сильнее. Я пошёл, почти бежал, шлепая мокрыми кроссовками по каменной кладке. Каждый шаг приближал меня к тому месту. К тому самому сухому коллектору в конце лабиринта.

Вот он – поворот. Низкий арочный проход. Я пригнулся, протиснулся. Вот она – полуразрушенная каменная лестница вниз. Я спустился, цепляясь за выступы.

Сухой, холодный воздух тоннеля заполнил лёгкие. Я стоял, спиной к прохладной каменной кладке, и смотрел в пустоту там, где вчера горел фонарь и лилась музыка. Сейчас здесь царила лишь глубокая, выжидающая тишина, нарушаемая редким капаньем воды вдалеке и собственным учащённым дыханием.

На стене, едва различимый в отблесках моего фонарика, застыл её рисунок. Русалка. Незаконченная. Хвост был тщательно прорисован, каждая чешуйка переливалась даже в этом тусклом свете, а вот лицо... лицо оставалось лишь намёком, абрисом с грустным наклоном головы. Словно замерла в нерешительности, оставив пустоту вместо взгляда.

«И чего я ждал?» – пронеслось в голове, горько и безнадёжно. Разве могло это место, это подземелье, стать чьим-то домом? Она испугалась, сбежала, отшвырнув меня на поверхность как ненужный хлам. Картина служила лишь призрачным доказательством, что всё это не сон. А я, глупец, снова спустился сюда, руководствуясь смутным щемящим чувством где-то под рёбрами.

«Сглаз», однако, молчал. Его призрачная тропа, приведшая меня сюда, упрямо упиралась в эту стену, не предлагая обратного пути, не указывая дальше. Очки словно говорили: «Ты здесь. Жди». Ждать чего? Привидения? Чудовища, которое может не вернуться никогда?

Без толку оглядел пространство. Тот же камень, та же пыль. Ни намёка на телефон, на колонку. Она забрала свои вещи, или они канули в темноту вместе с ней. Отчаяние начало подползать тихой, холодной волной. Что теперь? Вернуться к «Мишке» и его смертельному поручению? Смириться с новой участью беглого должника? Всё внутри сжималось от бессилия.

Глубокий, бессмысленный вздох вырвался наружу, эхом отозвавшись в сводах.

– Хотел бы я... ещё раз увидеть её, – прошептал я в тишину, слова повисли в воздухе, немым признанием собственного безумия.

И в этот миг, в самой гуще мрака за границей света фонаря, что-то сдвинулось. Две точки. Два бледно-жёлтых уголька, вспыхнувшие на мгновение и погасшие.

Лёд пробежал по спине. Сердце замерло, потом ударило с такой силой, что в висках потемнело. Я не успел среагировать, не успел даже инстинктивно отпрянуть.

Тьма передо мной сгустилась, приобрела плоть, движение – стремительное, смазанное. Что-то огромное, пластичное и невероятно быстрое рвануло из темноты. Это не был удар. Скорее, наскок, столкновение с живой, упругой стеной. Воздух вырвался из лёгких со свистом. Почва ушла из-под ног. Мир перевернулся, закружился в калейдоскопе мелькающих камней, пыли и черноты. Спина ударилась о пол, боль резкой волной откатилась от позвоночника. Фонарик вылетел из руки, покатился, луч его заплясал по сводам, выхватывая обрывки картины.

А потом над собой я увидел Её.

Она нависала, изогнувшись дугой, заполняя собой всё пространство над моим распластанным телом. Тот же ужас из мифов: чешуйчатая кожа, отливающая в отблесках света синевой и ядовитой зеленью, зияющая пасть с игольчатыми зубами. Из-под съехавшего капюшона извивались и шипели те же живые змеи, их крошечные глазки-бусинки сверкали злобой. Но сейчас... сейчас её лицо не искажала прежняя, первобытная ярость.

Её огромные глаза в полутьме были широко раскрыты. В них не горело слепой агрессии, что напугала меня вчера. Вместо этого острейшее, хищное любопытство. Она изучала меня как диковинный, непонятный предмет, посмевший вернуться. Её бровь едва заметно приподнята. Этот жест, такой странно человеческий на лице чудовища, заставил меня забыть, как дышать.

Я не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Сковало не магическое оцепенение, а чистейший, всепоглощающий ужас, смешанный с проклятым любопытством, что и привело меня сюда. Мы смотрели друг на друга – человек, пригвождённый страхом к полу, и существо из ночных кошмаров, в чьём взгляде теплилась искра разума.

Она медленно, почти небрежно наклонилась ближе. От неё пахло полынью, такой приятный, теплый запах, от которого у меня замерло сердце. Змеи над её головой тянулись ко мне, разевая крошечные пасти. Зажмуриться бы, отшатнуться – но веки отказались слушаться. Только смотрел, зачарованный и обречённый.

Её рука — с длинными, тонкими пальцами, кончики которых отливали тем же синеватым оттенком, что и чешуя – резко метнулась к моему лицу. Я инстинктивно дёрнулся, но её хватка оказалась стальной. Пальцы вцепились в дужку «Сглаза». Резкий рывок – и очки слетели с переносицы, отлетели в сторону, зазвенев о камень.

Мир погрузился в иную темноту. Без «сглаза» подземелье стало просто чёрной, враждебной пустотой, лишь смутно освещённой далёким лучом фонаря. Но я по-прежнему видел её. На мгновение взгляды снова встретились. Её прищур усилился, чешуйки вокруг глаз исказились.

Голова закружилась. Не от удара, а от этого пронзительного, всепоглощающего контакта. Темнота вокруг поползла внутрь, заполняя мысли ватной, тяжёлой пеленой. Звуки отдалились: шипение змей стало далёким шуршанием, собственное сердцебиение – глухим, замедленным стуком где-то за гранью.

Последним, что запечатлелось в угасающем сознании, было её лицо. Оно словно колебалось на грани двух форм: чудовищной и той, человеческой, невыразимо прекрасной. И в самый миг, когда чёрная пелена накрыла с головой, мне показалось, что в этих жёлтых глазах мелькнула искра чего-то, похожего на... азарт?