Владислав Моисейкин – Оди (страница 11)

– Ну да, – сказала она тихо, почти про себя. – Я же… смотрю прямо на тебя.

Эти слова повисли в воздухе, наполненные каким-то странным, внутренним смыслом, который от меня ускользал. Она говорила не как о простом контакте глаз, а как о чём-то более значительном, о действии с последствиями. Как если бы её взгляд сам по себе был инструментом, оружием или ключом, а он – не сработал.

И тут до меня начало доходить. Мифы. Легенды. Взгляд горгоны, обращающий в камень. Она смотрела на меня через очки, и ничего не происходило. Я не превратился в статую. Не потерял сознания. Для неё, существа, чья природа, возможно, была неразрывно связана с этим древним проклятием, такое должно было казаться невозможным. Аномалией.

– Ты… какой-то неправильный, – выдохнула она, и в её голосе прозвучало не раздражение, а чистое, неподдельное недоумение учёного, столкнувшегося с фактом, опровергающим все известные законы.

Её слова, «неправильный», повисли в сыром воздухе тоннеля, наполняя его новым, странным смыслом. Я оказался не жертвой, не добычей, а… ошибкой. Аномалией. Это чувство было одновременно унизительным и невероятно освобождающим. Страх, сковывавший горло, чуть ослабил хватку, уступив место потоку вопросов.

Я отвёл взгляд от её озадаченного лица, медленно оглядев пространство вокруг. Камень, пыль, луч фонарика, упирающийся в её незаконченную русалку. Всё то же, всё на своих местах. Ни новых статуй, ни трещин в реальности. Всё, кроме меня, вело себя предсказуемо.

– Разве я… не должен был превратиться в камень? – спросил я тихо, больше думая вслух, чем обращаясь к ней. – Ты же… горгона. Верно?

Эффект оказался мгновенным и оглушительным.

Она резко дернулась, словно её ударили током. Её пальцы сжали дужку очков так, что костяшки побелели. Из-под капюшона раздалось гневное, коллективное шипение – змеи вытянулись в мою сторону, крошечные пасти раскрылись. А сама она издала резкий, отрывистый звук – нечто среднее между цоканьем языка и коротким, ядовитым шипом.

– Ненавижу это название, – прошипела она, и в её голосе впервые прозвучала настоящая, живая эмоция: глубокая, застарелая ярость, смешанная с отвращением.

– Никогда. Никогда так не называй.

Я инстинктивно отпрянул, ударившись затылком о стену. Руки сами взметнулись вверх в жесте мирной капитуляции.

– Прости! – выпалил я, голос сорвался на высокую ноту. – Я не… я просто… из мифов знаю… не хотел обидеть!

Она дышала тяжело, грудная клетка заметно вздымалась под тёмной тканью худи. Змеи постепенно успокаивались, втягиваясь обратно, но её взгляд прожигал меня насквозь. В нём стояла такая буря – обида, гнев, презрение – что я готов был провалиться сквозь каменный пол.

Прошло несколько напряжённых секунд. Гнев в её глазах понемногу отступал, сменяясь усталой, почти привычной горечью. Она отвела взгляд, снова уставившись на очки в своей руке, будто ища в них утешения или ответа.

– Меня зовут Одиссея, – произнесла она наконец, тихо, но чётко. Голос ещё дрожал от остаточного напряжения. – Для друзей – Оди.

Она сделала паузу, давая словам осесть. Я молчал, боясь пошевелиться, переваривая это. Одиссея… Не безликое «горгона» или «Медуза», а имя. Древнее, эпическое, полное странствий и испытаний.

– Оди, – осторожно повторил я, пробуя звучание. Оно вышло шёпотом, почти благоговейным.

Её голова резко повернулась ко мне. Брови снова сдвинулись, но теперь в её взгляде читалась не ярость, а строгое, почти учительское предупреждение.

– Для друзей, – подчеркнула она, отчеканивая каждый слог. — А не для… хрена с горы. Хоть и любопытного.

«Хрен с горы». Это прозвучало так грубо, так по-сибирски простонародно, что на моём лице, вопреки всему, дрогнули уголки губ. Контраст между мифическим именем и этой резкой, земной фразой был поразительным. Это сбивало спесь, напоминало, что передо мной не иллюстрация из книги, а живое существо, которое, судя по всему, успело наслушаться и натерпеться от людей всего.

Она положила ладони на камень рядом с собой и скрестила голые ноги. Её поза говорила: «Терпение кончилось». Взгляд стал прямым, требовательным.

– Выкладывай. Чего тебе надо? – спросила Оди, и на этот раз вопрос прозвучал как ультиматум. В нём не осталось ни недоумения, ни шока, лишь холодная, отстранённая настороженность. Она готова была слушать, но её терпение висело на волоске. Очередная глупость, неверное слово и этот хрупкий, едва возникший мостик между нами мог рухнуть в пропасть.

Я сидел, чувствуя, как под этим пронзительным взглядом все мои предлоги, оправдания и полуправды рассыпаются в прах. «Мишка», долг, УКАР, бегство – всё это казалось теперь мелкими, сиюминутными проблемами из какого-то другого, тесного и душного мира. А здесь, в подземелье, перед существом, назвавшим своё имя, требовался другой ответ.

Я замер, чувствуя, как под её взглядом все приготовленные отговорки рассыпаются в пыль. Они казались теперь жалкими, бумажными щитами перед чем-то настоящим. Здесь, в этой каменной утробе, перед существом, которое только что назвало себя и заставило почувствовать всю тяжесть своего неодобрения, требовалась иная валюта. Правда. Даже если она звучала как чистый бред.

Я собрал в кулак всю волю, всю оставшуюся гордость, и заставил себя выдохнуть, прежде чем страх снова запечатал мне рот.

– Увидеть тебя, – выпалил я, и слова прозвучали грубо, почти агрессивно, от напряжения.

Её брови – чёткие, тёмные дуги – взметнулись почти до линии капюшона. На её лице отразилось такое искреннее, безраздельное изумление, будто я объявил, что земля плоская.

– Меня? – переспросила она, и в голосе зазвучало недоверие, смешанное с возрождающимся подозрением. – Ты… точно не умственно отсталый?

Я замотал головой, уже не обращая внимания на колкость. Что-то внутри переломилось. Стены, возведённые страхом и осторожностью, рухнули, сметённые этой простой, нелепой правдой. Мне стало плевать, что она подумает. Плевать, сочтёт ли меня сумасшедшим, опасным или просто надоедливой мухой. Это нужно было высказать.

– Твоё лицо не выходит у меня из головы, – продолжил я, и голос, всё ещё хриплый, приобрёл странную настойчивость. – С того момента. Не то, что с… – Я махнул рукой в её сторону, не решаясь сказать «страшное». – А это. Человеческое. Оно… – Я искал слова, но находил лишь жалкие клише. – Ты либо ведьма, что наложила на меня приворот, либо… я не знаю. Ваша эта древнегреческая магия или что-то такое!

Последняя фраза сорвалась с отчаянием. Я чувствовал себя полным идиотом, разглагольствующим о приворотах перед существом, чей взгляд, будь на то её воля, мог бы обратить меня в каменную глыбу.

И тогда случилось неожиданное.

Оди залилась смехом. Он вырвался из неё, казалось, против её воли, наполняя высокий сводчатый потолок тоннеля чистым, переливчатым эхом. Она смеялась не злорадно, не издевательски. Смех был ясным, почти детским, от души. Она запрокинула голову, и я увидел, как трясётся её шея, как дрожат плечи. Этот звук – такой живой, такой непритворный – казался здесь, среди сырости и камня, чем-то совершенно невероятным, волшебным. Даже её смех был… прекрасен. В нём не было ни капли фальши, лишь чистая, бьющая через край реакция на нелепость.

И это кольнуло. Глубоко и обидно. После моего сбивчивого, но искреннего признания такой ответ? Я нахмурился, сжал кулаки, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда и досады.

Она, наконец, успокоилась, откинувшись назад и утирая тыльной стороной ладони уголок глаза. Её смех потихоньку стих, превратившись в тихое, довольное повизгивание, а потом и вовсе в лёгкую улыбку, игравшую на её губах. Она склонила голову набок, рассматривая меня с новым интересом – уже как забавного, нелепого зверька.

– Древнегреческая магия, – повторила она, и в голосе всё ещё дрожали остатки смеха. – Ты точно глупенький. Нет никакой «древнегреческой» магии. Ну, ладно, есть… но никаких приворотов и прочего вздора.

Она помолчала, собираясь с мыслями, её выражение стало серьёзнее, хотя лёгкая усмешка так и не покидала губ. Затем она вздохнула, и в этом вздохе прозвучала ощутимая тяжесть.

– Никаких приворотов я не накладывала. Хватило бы ума. – В её глазах мелькнула тень той самой, недавней ярости. – Если бы могла что-то накладывать, начала бы с того, чтобы меня здесь не было.

Она вытянула ноги, босые пятки упёрлись в холодный камень. Её взгляд снова стал оценивающим, но теперь в нём появилась тень… не то чтобы сочувствия, а скорее снисходительного понимания.

– Так что этот бред про «лицо в голове» – это твои личные проблемы, хрен с горы. Мозг у тебя, видимо, так от потрясения и сработал. Увидел что-то странное и прицепился. Обычная шоковая реакция.

Она говорила это так убеждённо, так логично, что у меня на секунду закралось сомнение. А вдруг и правда? Адреналин, стресс, встреча с невозможным… Мозг ищет точку опоры, цепляется за единственный яркий образ, пытаясь его рационализировать. Но щемящее чувство в груди, тот самый «бред», не желал слушать логику. Оно было упрямым и жгучим.

– А почему тогда… – начал я, запинаясь, – почему я не… ну, ты знаешь. Не обратился в камень, когда ты смотрела?

Этот вопрос, казалось, вернул её к началу нашего странного диалога. Её улыбка померкла. Она потянулась к очкам на переносице и постукала по душке пальцами.