Владислав Моисейкин – Оди (страница 12)

– Не знаю, – призналась она честно, и в её голосе снова зазвучало недоумение. – Может, в этих твоих штуках дело. А может… – Она пристально посмотрела на меня, и её взгляд стал пронизывающим, почти физическим. – Может, в тебе. Ты и правда какой-то неправильный.

Я снова нахмурился, ощущая странный дискомфорт от её пристального изучения. Быть «неправильным» в мире магии и подполья обычно означало лишние проблемы, а здесь это словно давало какую-то призрачную индульгенцию.

– Я, конечно, неправильный, – пробурчал я, больше себе под нос. – Но давай на всякий случай предположим, что дело в очках, и больше… проверять не будем, ладно?

Она не ответила, лишь слегка качнула головой, что можно было принять за согласие. Или просто за нежелание спорить.

– И вообще, – продолжил я, чувствуя, как разговор катится в абсурдное русло, но остановиться уже не в силах, – я думал, гор… ну, такие как ты, в древности обращали сразу. В камень. Без разговоров.

Оди фыркнула. Звук был резким, почти кошачьим.

– Может, мои предки и обращали, – сказала она с лёгким, усталым сарказмом. – Откуда я знаю? Иди, спроси у них.

Она махнула рукой куда-то в сторону темноты, будто указывая на невидимых древних греков, затерянных где-то в сибирских коллекторах.

- Нет. Если просто посмотрю, на прямом контакте глаз… то все просто отключаются. Теряют сознание. Каждый по-разному: кто-то сразу, кто-то через пару секунд, как ты. – Она пожала плечами, словно говорила о досадной технической неполадке. – А если захочу… если вложу в этот взгляд… ну, намерение, силу, злость… вот тогда уже в камень. Навсегда.

Она говорила об этом так спокойно, так буднично, что по спине пробежали мурашки. В её словах не было хвастовства, лишь констатация факта, как о свойствах кислоты или электрического тока… И это было так печально, так щемяще тоскливо.

– Вроде как… расколдовать можно, – добавила она после паузы, но в её тоне сквозила явная неуверенность. – Так, по крайней мере, в одной книжке, что я нашла, написано было. Но это я уже не знаю. Не проверяла.

Не проверяла. От этой фразы стало ещё холоднее. Значит, были те, на ком она «проверяла» первый эффект. И, судя по всему, они не приходили в себя, чтобы рассказать об этом.

Она выдохнула, резко поднялась с камня. Её движение было плавным, змеиным, и я снова невольно отпрянул. Она подошла ко мне совсем близко, шлёпая босыми ногами по полу. Мне пришлось немного вжаться в стену, но не от страха, а скорее от трепета и… нахлынувшего возбуждения. Затем она вдруг поставила свою изящную, босую ногу мне на грудь и игриво произнесла.

– Ладно, Сашка странный хрен с горы, Поболтали. Чё дальше-то? Ты своё «увидеть» осуществил. Я тут, перед тобой. Что теперь?

Глава 7. "Не верю"

Что дальше? Хороший вопрос. Оди уставилась на меня, и в её взгляде не было ничего, кроме спокойного, почти профессионального интереса. Как будто я был паучком в банке, и ей любопытно, что он будет делать, когда крышку снимут.

А я действительно не знал. Я как дурак пёр сюда сквозь страх и холод, движимый одним смутным, навязчивым желанием – увидеть.

Увидел.

Ну и? Телевизор посмотрел и выключил. Поди, радуйся. Но экран-то не выключался. Он сидел передо мной, дышал, задавал неудобные вопросы и ждал логичных ответов. А их не было. Только пустота, страх перед «Мишкой» и это тягучее, необъяснимое чувство, которое привело меня сюда.

Я попытался подняться, оттолкнуться от стены, чтобы хоть как-то сократить дистанцию между нами, восстановить контроль над ситуацией. Но едва я двинулся, её нога упёрлась подошвой мне в шею, прямо между ключицей и горлом, и мягко, но неотвратимо прижала обратно к камню.

– Не-не, не пойдет, – произнесла она, и в голосе её не звучало угрозы, лишь спокойное, твёрдое указание. – Сиди. Не рыпайся. Пока ещё мясной, а не каменный. Отвечай.

Я почувствовал под щекой прохладную, гладкую кожу её ноги. От этого касания по всему телу прошла волна мурашек. Контраст между этим почти нежным прикосновением и абсолютной физической властью, которую она демонстрировала, сбивал с толка. Я стыдливо сдвинул ноги, будто пытаясь стать меньше и стараясь не выдать своих истинных чувств. Но её нога лежала на мне, как печать.

И тут во мне что-то вскипело. Не на неё – на себя. На собственную беспомощность, нелепость, отсутствие внятного плана. Злость вспыхнула горячей, едкой волной.

– Увидеть! – выпалил я, голос сорвался, став резким и злым.

Она даже бровью не повела. Её нога не дрогнула.

– Увидел. Дальше что, а? Вопрос все тот же, – повторила она с убийственным терпением.

– Да что ты пристала «дальше что, дальше что» ?! – взорвался я, уже не думая о последствиях. Страх горел в гневе. – Откуда я знаю, что дальше?! Захотелось мне! Потянуло! Понравилась…

Слова вылетели раньше, чем мозг успел их отфильтровать. Громкие, нелепые, вырванные из самого нутра. «Понравилась». Такое детское, такое глупое слово для описания этого смятения, этого страха, смешанного с одержимостью.

Я осекся, резко захлопнув рот, будто надеясь втянуть обратно только что сказанное. Глаза расширились от ужаса перед собственной откровенностью. В ушах зазвенело.

Оди не шелохнулась. Её нога всё так же стояла у меня на шее, но её взгляд изменился. Пристальное изучение сменилось чем-то более сложным. Она склонила голову ещё сильнее, рассматривая меня так, будто я был не просто странным, а вдруг проявил какую-то новую, неожиданную черту. В её огромных глазах мелькнул глубокая, старая печаль.

Медленно, без резких движений, она убрала ногу. Подошва скользнула по моей куртке, и холодок прикосновения остался на коже. Она отступила на шаг, потом на другой, отошла к своему камню и села, поджав ноги. Её взгляд больше не давил, он стал отстранённым, направленным куда-то мимо меня, в темноту тоннеля.

— Зря ты пришёл, — произнесла она тихо, и её голос прозвучал устало, почти шёпотом. — Моё проклятие… оно отравляет всё кругом. Всё… людей, которые задерживаются рядом.

Она говорила не как предупреждение или угрозу, скорее, как обыденность. То, с чем она жила всю свою жизнь.

И эта покорность, эта принятая обречённость в её словах задела меня за живое сильнее, чем любой её удар. Во мне вспыхнулась знакомая до боли злость на эту несправедливость, на этот безысходный тупик, в который мы оба, казалось, были загнаны.

— Да мне всё равно! — рявкнул я, поднимаясь на ноги наконец. Колени дрожали, но я выпрямился во весь рост, сжимая кулаки. – Ты вон тоже явно не тут живёшь! А тоже пришла! Почему?

Она не весело усмехнулась и слегка прикусила нижнюю губу. Жест был на удивление человеческим, полным какой-то горькой иронии.

– Да, не тут живу, – согласилась она тихо. – Пришла. Знала, что ты вернёшься.

– Откуда? – выдохнул я, не в силах скрыть изумления.

Она фыркнула, и в этот раз усмешка стала откровеннее, почти снисходительной.

– Да ты свою дрянь чаще разбрасывай, – сказала она и, не меняя выражения, засунула руку в глубокий карман своего худи.

И достала свёрток.

Мир на миг сплющился, сузившись до этого небольшого, невзрачного комка, завёрнутого в свинцовую фольгу и чёрный воск. Я узнал его мгновенно. По форме, по размеру, по тому, как она держала его – без особой осторожности, но и без пренебрежения, просто как неприятную, но знакомую вещь. Проклятый палец колдуна. Я думал, он на дне, в иле, потерян навсегда.

Видя, как всё моё существо – взгляд, поза, дыхание – изменилось, как я буквально накренился вперёд, она лишь разочарованно подняла верхний уголок губы. Её глаза, такие выразительные, ясно говорили: «Ну вот. Так я и думала». И прежде чем я успел что-либо сказать, она бросила свёрток. Не резко, не со зла, а просто подбросила в мою сторону, как бросают кость собаке.

Я кинулся к нему, забыв про боль, про достоинство, про всё. Руки инстинктивно вытянулись, и я поймал свёрток, прижав его к груди с такой силой, будто это было моё собственное, вырванное из груди сердце. Тепло, знакомое жжение магии тут же просочилось сквозь слои ткани, обжигая ладонь. Шанс. Призрачный, хрупкий, но всё же шанс. Выкупить себя у «Мишки». Избежать немедленной расправы. Вернуть себе хоть иллюзию контроля.

Только подняв голову, я поймал её взгляд. Она стояла, засунув руки обратно в карманы, и смотрела на меня. В её глазах не было злости. Было что-то похуже – холодное, спокойное разочарование. Лёгкая, почти незаметная брезгливость. Мой порыв, моя жадная, животная радость оказались слишком откровенными, слишком унизительными. Видимо, для неё всё встало на свои места с разительной ясностью: этот свёрток, эта «хреновина», как она его назвала, значила для меня куда больше, чем любые слова о «желании увидеть». Все мои признания, весь сыр-бор – лишь прикрытие для парня, потерявшего ценный груз и отчаянно ищущего его.

Я внутренне выругал себя, почувствовав, как по щекам разливается жар стыда. Я и сам не ожидал, что реакция будет такой мгновенной, такой неконтролируемой. Это был инстинкт выживания, заглушивший всё остальное. И он разрушил тот хрупкий, едва наметившийся мостик, который, казалось, возник между нами за минуту до этого.

– Забирай свою хреновину и проваливай, – произнесла она ровным, бесцветным голосом. – Второй раз я вытаскивать тебя не буду.