Владислав Моисейкин – Оди (страница 13)

Она развернулась и медленно, не спеша, направилась в темноту. Её силуэт начинал растворяться во мраке за пределами угасающего луча фонарика.

Сердце ёкнуло – не от страха потерять её, хотя и это тоже, а от острого, неприятного осознания: она уходила, уверившись в самом худшем. И я не мог этого допустить. Не из гордости, а потому что её вывод был… не совсем верен. Вернее, он был верен, но неполон. Палец был важен. Очень. Но он ведь не был единственной причиной.

Я вскочил на ноги, игнорируя протестующие мышцы, и кинулся за ней, шаркая мокрыми кроссовками по пыльному камню.

– Постой!

Она не остановилась, даже не замедлила шаг.

– Я не врал! – крикнул я ей вслед, голос срывался в тоннеле. – Я был уверен, что эта дрянь на дне Оби! Ты… ты, конечно, спасла мою жопу, что не выбросила его… – слова путались, я пытался быть благодарным, но получалось неловко и фальшиво. – Но я правда искал тебя! Я пришёл сюда не за ним!

Она остановилась. Не оборачиваясь. Её спина, прямая и утонченная, была обращена ко мне.

– Я тебе не верю, – сказала она тихо, но так, что каждое слово отчётливо долетело до меня. – Вы, люди, только и делаете, что обманываете. И делаете больно. Слова ничего не стоят.

– Я не такой! – вырвалось у меня, отчаянная, детская попытка откреститься от всего человечества.

Она лишь махнула рукой в мою сторону, не глядя, – жест полного, окончательного отторжения. «Отстань». И снова сделала шаг.

– Все вы такие…

Но потом замерла. Постояла так несколько секунд, словно взвешивая что-то. Наконец, обернулась. Её лицо в полутьме было неразличимо, но я почувствовал её взгляд.

– Ладно, – произнесла она, и в голосе её звучала лишь усталая покорность. – Бери свой фонарь. Выведу тебя отсюда, хотя бы. А то заблудишься, свернёшь шею. Или… – Она сделала небольшую, зловещую паузу. – Притащишь ещё остальных таких же придурошных. А с этим мне возиться неохота.

Она ждала, скрестив руки на груди, давая мне время подобрать фонарик, который валялся на полу, испуская уже совсем жидкий, жёлтый свет. Её предложение было не гостеприимством, а попыткой поскорее избавиться от проблемы, от греха подальше. Вывести на поверхность, стряхнуть с себя, как пыль.

Я покорно шёл за ней, держа в одной руке фонарик, который уже больше походил на угасающую свечу, а в другой – свёрток, прижатый к телу так, будто боялся, что он оживёт и сбежит. Но мысли были не о пальце. Они целиком принадлежали фигуре, двигавшейся в двух шагах впереди.

Она шла беззвучно, её босые ступни казалось, лишь касались поверхности, не производя ни шороха, ни хлюпанья даже в местах, где вода покрывала пол тонкой плёнкой. Я же шаркал, спотыкался, моё дыхание звучало громко и неровно в звенящей тишине. Мой взгляд, против воли, прилипал к ней. К плавному изгибу спины под тёмной тканью, к движению плеч, к линии босых ног, мелькающих в полутьме. Они были удивительными – не просто красивыми, а какими-то… правильными. Совершенными в своей простоте.

Иногда, когда она проходила ближе, до меня долетал её запах. Не тот, что был в момент её ярости – горький и травяной. Сейчас от неё веяло чистотой, похожей на запах вымытого дождём камня, и едва уловимой, прохладной сладостью, как у ночных цветов. Этот аромат ударял в голову, словно лёгкое опьянение. Я вдыхал его глубже, чем следовало, и на секунды забывал, где я, зачем иду, погружаясь в странное, почти сонное состояние. Потом вздрагивал, спотыкался о невидимый выступ и снова сосредотачивался на пути, чувствуя, как сердце колотится уже не только от страха.

Из-под свободного капюшона её худи то и дело появлялись змеиные головки. Они вытягивались, поворачивались, и их крошечные чёрные глазки-бусинки ловили отблески моего фонарика, сверкая холодным блеском. Они следили за мной. Не с угрозой, а с тем же любопытством, с каким я смотрел на неё.

Оди вела меня лабиринтом, который казался бесконечным. Мы сворачивали в ответвления, такие узкие, что приходилось пригибаться, проходили через завалы из обломков кирпича, мимо старых, ржавых труб, из которых сочилась вода. Я был уверен: здесь, в этих глубинах, кроме неё, не ступала нога человека уже десятки лет. Этот мир принадлежал ей, и я был в нём непрошеным гостем.

Вдруг, не оборачиваясь, она бросила через плечо:

– Что ты пыхтишь?

Я осекся на полуслове, мысленно ругая себя за шумное дыхание.

– Что? – промычал я, переспрашивая скорее от неловкости.

Она замедлила шаг, наконец обернулась. В тусклом свете фонарика я увидел, как уголок её рта задрожал, а потом растянулся в лёгкую, почти невидимую улыбку.

– Слишком громко думаешь, – пояснила она.

Я удивился, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Ты что, мысли умеешь читать? – спросил я, и в голосе прозвучала нотка суеверного страха.

Она усмехнулась, на этот раз откровеннее.

– Нет. У тебя на моське всё написано. Яркими, кричащими буквами.

«Моська». Это грубое, почти уличное слово в её устах прозвучало так неожиданно, что я невольно фыркнул, но тут же смутился ещё сильнее. Её, казалось, моя растерянность только забавляла. Она развернулась и снова пошла, а я покорно поплёлся следом, пытаясь стереть с лица всё выражение лица. Но мысли, в которых она меня якобы уличила, тут же полезли в голову с удвоенной силой. В основном, в тот момент, когда она повернулась и улыбнулась, в голове пронеслось одно, навязчивое, совершенно неуместное: «Боже, как бы я хотел… поцеловать ее».

Мысль была такой внезапной, такой яркой и пошлой, что я внутренне ахнул и тряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть её, как назойливую муху. Чёрт, а вдруг она и правда умеет читать мысли? Эта перспектива показалась страшнее, чем её шипящие волосы. Я изо всех сил попытался очистить сознание, думать о чём-то нейтральном: о погоде, о схеме метро, о вчерашнем ужине. Но образ её улыбки, чуть приоткрытых губ, возвращался снова и снова, заставляя сердце биться неровно.

Мы шли ещё какое-то время, и постепенно тоннель стал меняться. Стены стали ровнее, появились следы штукатурки, кое-где проглядывала побелка, осыпавшаяся крупными хлопьями. Воздух стал чуть менее спёртым. И вот мы вышли из низкого прохода в нечто грандиозное.

Я охнул. Звук вырвался непроизвольно, гулким эхом разнесясь по огромному пространству.

Передо мной расстилался широкий, высокий тоннель. Очень старый. Стены из массивных, почерневших от времени бетонных блоков. Посредине – рельсы. Не те полированные, блестящие пути современного метро, а толстые, массивные, покрытые толстым слоем ржавчины и пыли. Они уходили в темноту в обе стороны, теряясь из вида. Освещения не было, лишь мой жалкий фонарик выхватывал куски этого застывшего великана. По бокам тянулись широкие пешеходные дорожки, кое-где валялись остатки какого-то оборудования: ржавые ящики, скелеты старых тележек. Воздух здесь пах иначе, старой пылью, маслом, холодным металлом. Это был не просто коллектор. Это было инженерное сооружение, грандиозное и мёртвое.

Все слухи, все городские легенды, которые я слышал краем уха, всплыли в памяти разом.

– Это что… Метро-2? – прошептал я, ошеломлённо оглядываясь.

Оди, остановившаяся впереди, обернулась. Она стояла посреди этого гигантского забвения, и её фигура казалась такой маленькой, такой хрупкой.

– Ну, если у вас это так называется, – сказала она легко пожав плечами, – то да.

– А у тебя как? – спросил я, не в силах оторвать взгляд от ржавых рельс.

Она повернулась ко мне, и на её лице не было ни гордости, ни страха. Лишь простая, будничность.

– Просто дом, – ответила она обыденно, как если бы кто-то спросил её о квартире в панельной пятиэтажке. И, видя моё остолбенение, добавила: – Тихо. Сухо. Больше никто не лезет. Разве что иногда крысы, но они умные. Быстро понимают, кто тут главный.

И она снова пошла вперёд, вглубь этого «дома» – секретного, заброшенного метро, ставшего убежищем для последней в Сибири горгоны. А я стоял, вжав в грудь свёрток с пальцем и потухший фонарик, и понимал, что мои представления о странностях этого города были жалко наивными.

Примерно через полчаса блужданий по лабиринту ржавых рельс, засыпанных пылью платформ и полуразрушенных арок, мы свернули в узкий, но прямой служебный коридор. Свежий, холодный воздух ударил в лицо, и в самом его конце, далёком и размытом, забрезжил слабый, но несомненно яркий свет. Оди остановилась за пару метров до того места, где коридор упирался в тяжёлую, обитую сталью дверь с массивным засовом. Она стояла ко мне спиной, и я видел, как её плечи слегка опустились, будто сбросив груз. Молча, не оборачиваясь, она подняла руки к лицу. Пальцы нащупали дужки «сглаза». Она сняла их, держа перед собой зажмурившись. Оди протянула очки в мою сторону.

– На, забирай, – сказала она тихо, голос её звучал ровно, но устало. – И прощай.

Я медленно протянул руку. Пальцы коснулись прохладного металла оправы. Взял. Чувство было странным – будто забираю обратно часть себя, но при этом теряю что-то гораздо большее. Очки лежали на ладони, безжизненные и немые. Я смотрел на её лицо, на брови, губы. Наверное, она ждала, что я уйду. Что повернусь и шагну к свету, к свободе, к своим проблемам, с «хреновиной» в кармане и своим артефактом на лице.

Но решение пришло мгновенно, ясное и неопровержимое, как удар молнии. Оно не родилось в голове, а вспыхнуло где-то глубже, в самой грудной клетке, жарким, упрямым угольком.