Владислав Моисейкин – Оди (страница 10)

Потом не стало ничего. Только глубокая, беспробудная, каменная тишина.

Сознание вернулось медленным, тягучим просачиванием сквозь слои беспамятства. Первым пришло осознание холода. Каменный пол под спиной высасывал остатки тепла, оставляя лишь ломоту в костях. Потом – боль. Разлитая, тупая, исходящая от каждого мускула, от места удара о камень.

Я открыл глаза. Над головой – чёрный свод, непроницаемый для взгляда. Ни звука, кроме далёкого, вечного капанья воды. Попытка пошевелить пальцами руки увенчалась слабой, едва заметной дрожью в кончиках. Паника, острая и леденящая, ударила в виски: паралич. Она сделала со мной что-то, сломала, обратила в камень, как в мифах...

Но нет. С тихим, внутренним скрежетом, будто ржавые шестерни, тело начало отзываться. Не сразу, неохотно. Сначала веки, потом мускулы шеи. Голова повернулась на бок с мучительным усилием, тёрлась щекой о шершавую пыль. Взгляд, затуманенный, выхватил из мрака луч. Мой фонарик лежал в метре от головы, светил не вверх, а вдоль пола, рисуя на камнях длинное, узкое пятно бледного света.

И в этом пятне её силуэт.

Она сидела на невысоком обломке кирпичной кладки, спиной ко мне. Луч фонарика скользил по контуру её плеч, по тёмной ткани худи, по изгибу спины. Она сидела, свесив ноги и... болтала ими. Совсем по-человечески, почти по-детски. Лёгкие, нетерпеливые движения пяток по воздуху. Змеи на её голове, видимо, спрятались под капюшон.

В её руках, ловких и уверенных, вертелся «сглаз». Она крутила очки за дужку, подносила к свету, разглядывая линзы, затем снова перебирала пальцами, изучая каждую царапину на оправе. В её позе не было ни злобы, ни напряжения – лишь сосредоточенное, отстранённое любопытство. Как учёный, нашедший непонятный, но потенциально интересный артефакт.

Я наблюдал за этим несколько бесконечных мгновений, пытаясь совместить образ чудовища, сбившего меня с ног, с этой... девушкой, сидящей в лучах моего же фонарика. В горле скопился ком – смесь страха, изумления и нелепой надежды. Из груди вырвался стон, хриплый и беспомощный.

Она замерла. Не обернулась, но движение ног прекратилось. Голова чуть склонилась набок, будто прислушиваясь. Потом, медленно, почти нехотя, повернула её ровно настолько, чтобы я мог видеть профиль. Прямой нос, изгиб губ, тень от длинных ресниц. Она всё ещё не смотрела на меня.

– Упрямый дурак, – донёсся её шёпот. Голос был низковатым, немного хрипловатым, как от долгого молчания, но чистым. В нём не звучало ни страха, ни злости. Просто констатация. Как если бы кто-то объявил факт дождя за окном.

Слова обожгли своей простой, неоспоримой правдой. Я и был дураком. Упрямым, самоуверенным, полезшим туда, куда не следовало, второй раз подряд. Но этот шёпот... он заставил дрогнуть что-то внутри, сжавшееся от страха.

Я собрал все силы, вытолкнул из пересохшего горла хрип:

– Кто... ты?

Вопрос повис в воздухе, никчёмный и наивный. Она проигнорировала его полностью, даже не пошевелившись. Вместо этого, после паузы, настолько долгой, что я начал думать, не оглох ли, она спросила сама. Голос прозвучал уже чётче, твёрже, но всё так же без эмоций:

– Чего тебе надо?

И боги... её голос. Теперь, когда он звучал не шёпотом, а полновесно, я смог его услышать. Он был... прекрасен. Не мелодичным, не певучим. В нём была странная, глубокая резонансность, будто звучал не только в воздухе, но и отзывался где-то в камне, в самой толще земли. В этом голосе жила сила, древняя и сдержанная, и от этого он казался одновременно и хрупким, и незыблемым. У меня в груди что-то сжалось, перехватив дыхание. Я просто лежал, забыв про боль, и слушал эхо её вопроса, застывшее под сводами.

– Я... я Саша, – еле выдавил я наконец, понимая, что это не ответ на её вопрос. Но большего мозг выдавать отказывался. Имя прозвучало жалко, глупо, как визг щенка перед волком.

– Я не имя спрашивала, – её голос оставался ровным, но в нём появилась лёгкая, терпеливая усталость. – Чего тебе тут надо?

Она повторила вопрос, и он, простой и прямой, обрушился на меня всей своей невыносимой тяжестью. Чего мне надо? Бежать от «Мишки»? Искать спасения в мифе? Утолить своё проклятое любопытство? Спасти её? От чего? Мысли спутались, превратились в бессвязный, панический лепет где-то на задворках сознания.

– Я... хотел... – начал я и запнулся. Язык стал ватным, непослушным. – То есть... я... ты... вчера... – из меня вырывались лишь обрывки, бессмысленные звуки. Я чувствовал, как краснею даже в темноте, от стыда за собственную беспомощность. Она выбила из меня всё: и страх, и ярость, и даже способность связно мыслить, оставив лишь растерянного, мямлящего идиота.

Она снова повернула голову, теперь уже чуть больше. Я увидел изгиб её щеки, уголок рта. Он дрогнул.

– Ты что, умственно отсталый? – спросила она. Вопрос прозвучал без издёвки, скорее с клиническим, диагностическим интересом.

– Нет, – ответил я почти машинально, голос окреп от внезапной дозы самолюбия. – Просто... растерян.

Из её стороны донёсся короткий, тихий звук. Не смех, а скорее хмыканье. Сухое, короткое.

– Ну-ка, попробуем, – произнесла она, и в голосе впервые прозвучали оттенки чего-то, похожего на решимость или простое нетерпение.

Она подняла «сглаз», который всё это время держала в руках. Медленно, с какой-то почти церемонной точностью, надела их. Очки с тёмными линзами сели на её переносицу, скрывая глаза. На мгновение она замерла, будто прислушиваясь к новым ощущениям. Потом, резко, отчётливо, повернула ко мне лицо.

Теперь она смотрела на меня через мои же очки. Через артефакт, созданный для того, чтобы видеть скрытое, обходные пути, сущности мира. Что она видела сейчас? Каким представал перед этим взглядом я – загнанный, испуганный, покрытый грязью и пылью человек в разорванной одежде?

Я застыл, затаив дыхание, ожидая... Чего? Что она вскрикнет от ужаса? Увидит во мне угрозу? Или, наоборот, прочтёт все мои жалкие тайны, все страхи, как открытую книгу?

Но ничего не произошло.

Тишина сгустилась, наполнив пространство между нами. Она сидела неподвижно, я лежал, не смея пошевелиться. Свет фонарика продолжал освещать её силуэт, теперь с двумя тёмными кругами линз на месте глаз. Я не видел её взгляда, но чувствовал его – пристальный, изучающий, пронизывающий.

Секунды растягивались в минуты. В ушах звенело от напряжения. Я ждал слова, действия, любого знака. Но она лишь смотрела. Может, «сглаз» показывал ей что-то невидимое мне. Может, она просто разглядывала мою душу, разложенную на составляющие магическим прибором. А может, и нет. Может, очки для неё были просто куском стекла и металла, и она ждала от них чего-то.

Мы стояли – точнее, она сидела, а я лежал – в этом немом противостоянии. Два существа из разных миров, разделённые самой природой существования, связанные теперь лишь лучом фонаря и парой украденных очков.

Глава 6. "Одиссея"

Она продолжала сидеть недвижимо, словно превратившись в изваяние из тёмного камня в косом луче фонарика. Но это была не статуя – в её позе сквозило странное оцепенение, будто внутренние механизмы внезапно застыли. Из-под наброшенного капюшона медленно, нерешительно показались тонкие змеиные головки. Они вытягивались, поворачиваясь на гибких шеях, и их крошечные чёрные глазки-бусинки озирали пространство с тем же недоумённым любопытством, что читалось во всей её фигуре. Они шипели негромко, скорее подобно кипящему чайнику, чем угрожающе.

Правая её рука поднялась почти без участия сознания. Длинные пальцы с зелеными, чуть заострёнными ногтями погрузились в клубящуюся массу змей у её виска. И она начала их… перебирать. Медленно, задумчиво, запутывая и распутывая прохладные, чешуйчатые пряди. Жест был до боли человеческим, таким знакомым – жест девушки, глубоко задумавшейся над неразрешимой задачей. Эта обыденность, наложенная на абсолютно необыденную картину, сбивала с толка сильнее любого крика.

Казалось, причиной её шока был не я, а что-то внутри неё самой. От того, что показали ей очки. Или не показали. Она молчала, а эта тишина становилась громче любого гула метро.

Я застонал, собирая волю в кулак, и с трудом приподнялся на локтях. Каждый мускул протестовал, кости ныли. Удалось сесть, прислонившись спиной к холодной кладке. Сидел и просто смотрел на неё, чувствуя, как выражение моего лица застывает в немой, глупой растерянности.

Терпение лопнуло. Тишина давила, требовала заполнения хоть чем-то.

– Чё? – вырвалось у меня, хрипло и резко. Один-единственный слог, вобравший в себя всю кучу вопросов, страхов и недоумения.

Она вздрогнула, словно вынырнув из глубокой воды. Пальцы замерли в её «волосах». Змеи притихли, насторожившись. Поворот головы в мою сторону был медленным, прерывистым. Тёмные линзы «сглаза» по-прежнему скрывали её глаза, но я ощущал тяжесть её взгляда сквозь них.

– Ты… не вырубился, – произнесла она наконец. Голос звучал приглушённо, с лёгкой дрожью, будто её удивил не факт моего пробуждения, а сам звук её собственных слов.

– А должен был? – спросил я, не в силах сдержать саркастическую нотку. Боль и растерянность сделали его резче, чем я планировал.

Она не ответила сразу. Её рука опустилась, спряталась в складках худи. Другая – всё ещё сжимала дужку очков.