Владислав Моисейкин – Оди (страница 5)

Телефон, скорее всего, остался на дне Оби или был разбит в щепки под мостом. Без связи я был абсолютно отрезан. Не только с нанимателями, что было сейчас к лучшему, но и со всем миром. С мамой, если что-то случится. От любых возможностей. В любом легальном салоне связи у меня бы потребовали паспорт для восстановления номера. А паспортные данные в системе – это первое, что проверяет УКАР, если начнёт искать конкретного человека. Нет, легальный путь не подходил.

Я вышел на одной из остановок для пересадки, в районе, который знал с другой стороны. Здесь, среди павильонов с дешёвой одеждой и ремонтом телефонов, работали другие точки. Полуподпольные. Я зашёл в одну такую, с вывеской «Ремонт любой сложности». За прилавком сидел мужчина с усталым лицом и пальцами, жёлтыми от никотина.

– Чистую симку нужно, – сказал я тихо, без предисловий. – Белую...

Он оценивающе посмотрел на меня, на мою мокрую, грязную одежду. Кивнул. Никаких «документиков», никаких «ваш номер». Просто достал из-под стола коробочку с пластиковыми карточками, вытащил одну.

– Тысяча за симку.

– И телефон. Самый простой.

– Еще две.

Ужасный грабеж, но выбора особо не было. Я отдал деньги, последние, что были на карте. Он вскрыл упаковку, вставил сим-карту в старенький кнопочный телефон, показал мне номер, написанный на упаковке. Всё. Пять минут, и у меня снова была связь с миром. Хрупкая, анонимная, но связь.

Парень спросил у меня номер телефона, который я хотел восстановить и сообщил, что будет активен через сутки. Хотя бы это радовало, не смотря на подпольность продукта, активировался он куда быстрее официальных.

Я вышел, сунув телефон и упаковку в карман. Ощущение было странным – будто снова обрёл какую-то почву под ногами, пусть и зыбкую. Небольшое, но облегчение.

Дальше снова автобусы. Пересадка, томительное ожидание на ветру, короткие переезды. Город проплывал за окном вечерней, спешащей куда-то массой огней. Я видел всё это как сквозь толстое, грязное стекло. Мозг отказывался воспринимать привычную реальность. Он был там, под землёй. В тишине, нарушаемой только плеском воды и моим дыханием. И перед глазами, снова и снова, всплывало её лицо.

Я добрался до нашего района лишь к вечеру. Серые пятиэтажки, знакомый двор, облезлая детская площадка. Каждый шаг по лестнице до нашей квартиры на третьем этаже давался с невероятным усилием. Ноги были ватными, в висках стучало. Я остановился перед дверью, прислонился лбом к холодному дереву, пытаясь собраться, стряхнуть с себя всё, что случилось. Нужно было войти другим человеком. Студентом, уставшим после института. Не тем, кого только что выплюнула река после встречи с подземной... Горгоной?

Я открыл дверь. В прихожей пахло варёной картошкой и лавровым листом. Мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Увидела меня, её лицо сразу исказилось. Глаза округлились, губы задрожали. Она сделала шаг ко мне, и её рука инстинктивно потянулась к груди, к области сердца.

– Сашенька! Господи, что с тобой?! Ты весь мокрый! Ты где был?! – её голос сорвался на высокую, испуганную ноту.

Паника в её глазах была настоящей. Я увидел в них не просто беспокойство, а тот самый, знакомый мне по собственным ощущениям, ужас перед непонятным, перед тем, что угрожает её ребёнку. Это пронзило сильнее любой усталости, хотя обычно только утомляло и раздражало. Мне девятнадцать лет, а она все боится, что ее сыночку-корзиночку собачка покусает.

Я заставил себя улыбнуться. Натянуто и очень неловко.

– Всё нормально, мам. Спокойно, – мой голос прозвучал хрипло. – Автобус проехал мимо лужи. Такой фонтан… с ног до головы. Прямо на остановке. Прикинь!

Я развёл руками, демонстрируя свои мокрые, запачканные брызгами грязи джинсы. Ложь лилась легко, отточенная месяцами практики. Но сегодня она жгла горло.

– Да как же так?! – Она засуетилась, пытаясь помочь мне снять куртку. – Замёрз ведь совсем! Сейчас, сейчас я поставлю суп греть. Иди, переодевайся быстро, в душ, горячий душ!

Её тревога, её суета были островком нормальности в моём перевёрнутом мире. Я позволил ей снять с меня куртку, бормоча что-то успокаивающее. Потом пробрался в свою комнату, захватив из шкафа чистые вещи: старый спортивный костюм, майку, носки. Всё тёплое, мягкое, пахнущее домом.

Ванная комната была маленькой, облупленный кафель, запотевшее зеркало. Я включил воду, дождался, пока пойдёт горячая. Пар начал заполнять пространство. Я скинул с себя мокрую, холодную, пропахшую рекой и страхом одежду, свалил её в углу. Залез под душ.

Горячая вода обожгла кожу. Я вздрогнул, но не отшатнулся. Позволил струям бить по голове, по плечам, по спине. Тело постепенно оттаивало, дрожь начала стихать, сменившись глубокой, пронизывающей усталостью. Я стоял, упёршись ладонями в кафельную стену, и закрыл глаза. Вода стекала по лицу, смывая грязь, песок, запах подземелья. Но смыть воспоминания было невозможно.

Они нахлынули с новой силой, как только внешний шум и холод отступили. Её лицо. Не в момент ужаса, не в момент превращения. А потом. Когда оно было человеческим. Совершенным. Высокие скулы, изящный изгиб бровей, губы, слегка приоткрытые от удивления. И глаза. Боги, эти глаза. Цвета морской волны, глубокие, прозрачные. В них было столько всего: смятение, растерянность, грусть, та самая древняя печаль, что была на её рисунках. И в самый последний миг – паника. Чистая, детская паника от того, что её увидели.

Я сжал веки сильнее. Как же она была красива. Это не красота актрис с обложек или моделей с глянцевых билбордов, накачавших себе губы и выглядящих, словно под копирку. Это было что-то иное. Что-то первозданное и хрупкое, как утренний лёд на луже. Что-то трагичное и величественное одновременно. Красота, которая рождалась не для того, чтобы ею любовались, а которая существовала вопреки всему. Вопреки её проклятию, вопреки одиночеству в темноте, вопреки тому ужасу, что таился под поверхностью.

Я вспомнил, как её хвост, холодный и чешуйчатый, лежал у моих ног. Как её «волосы» шевелились и шипели. И рядом с этим – её неуверенный жест, когда она взглянула на мои очки и на свой рисунок. Её вопрос без слов.

Под струями горячей воды меня снова начало трясти. Но теперь это была не дрожь от холода. Это была внутренняя буря. Противоречивые чувства бились внутри, не находя выхода. Страх, смешанный с острейшим любопытством. Желание бежать как можно дальше и одновременно неодолимое, иррациональное желание вернуться. Увидеть её снова. Не для того, чтобы что-то доказать или спасти. Просто… чтобы увидеть. Чтобы убедиться, что это не галлюцинация. Что она действительно существует.

Мысль была безумной. Самоубийственной. У меня не было ни пальца, ни денег, ни защиты. У меня только голый интерес и какое-то щемящее чувство, которое я даже не мог назвать. Но оно было сильнее страха перед заказчиком, сильнее страха перед УКАР.

Я выключил воду. Внезапная тишина в ванной оглушила. Я вытерся грубым полотенцем, запах которого был таким знакомым и обыденным, что казался сейчас пришедшим из другой жизни. Надел чистую, сухую, тёплую одежду. Она мягко обняла тело, но внутри пустота и смятение остались.

Вышел в коридор. Из кухни доносился запах горячего супа и звук помешивания ложкой в кастрюле. Мама что-то бормотала себе под нос, скорее всего, ругая невнимательных водителей. Этот бытовой шум, этот свет из кухни, эта забота – всё это было моим домом. Моим якорем. Но сегодня якорь будто оторвался от дна. Я стоял в коридоре, и мне казалось, что я всё ещё там, в сыром тоннеле, а всё это — лишь сон.

Я прошёл на кухню. Мама поставила передо мной тарелку с дымящимся супом.

– Ешь, пока горячий. Согреешься

Я сел, взял ложку. Вкус был знакомым, родным. Но я ел автоматически, почти не ощущая вкуса. Мои мысли витали далеко. Они искали пути назад. В подземелье. К ней.

Это было безумием. Но именно это безумие сейчас казалось единственным, что имеет смысл. Всё остальное – курьерская работа, деньги, страх, бегство — померкло, потускнело, стало ненужным фоном.

Поев, механически отправляя в рот ложку за ложкой, в то время как мама кружила вокруг, закидывая меня вопросами. «Как занятия?», «Что с курсовой?», «Почему такой измученный?» Я отвечал на автомате, отработанными, пустыми фразами. «Всё нормально, мам. Просто устал. Лабы сложные. Преподы заваливают». Каждое слово лжи казалось мне сейчас тяжёлым и липким, как та смола, что текла со стен в тоннелях. Но альтернативы не было. Я не мог рассказать ей правду. Её мир, хрупкий и построенный на вере в то, что её сын умница, не выдержал бы такой правды. Я поцеловал её в щёку, чувствуя под губами её тонкую, морщинистую кожу, и попросил не беспокоиться. Сказал, что просто посплю, и всё будет в порядке.

Она поверила. Или сделала вид, что верит. В её глазах осталась тень тревоги, но она кивнула, забрала пустую тарелку и отвернулась мыть посуду. Её доверие било по мне сильнее любого упрёка.

Несмотря на смертельную усталость, которая тянула ко сну, как огромный магнит, я направился не к кровати, а к своему старенькому компьютеру в углу комнаты. Смертельный холод сменился внутренним жаром, лихорадочным зудом в кончиках пальцев. Мне нужно было знать. Нужно было понять. Сейчас. Сию секунду.