Владислав Моисейкин – Оди (страница 3)

Перся я, кажется, вечность. Время в таких условиях теряется. Оно измеряется только биением сердца и нарастающим, липким ужасом. Тот самый животный страх, который я испытал перед люком, теперь разросся, заполнил всё внутри. Он был тихим и методичным. В голове кричал мой же голос, что я заперт под землёй. Что сверху меня ищут люди с оружием. Что я могу упереться в решётку, которую не смогу сдвинуть, и сдохну здесь, в темноте, с отрезанным пальцем колдуна в кармане. От этих мыслей дыхание сбивалось, в глазах темнело. Я останавливался, упирался лбом в холодную стену и пытался выдохнуть этот ком паники. Потом снова шел.

И вдруг пространство над головой расступилось. Я выкатился из тесной трубы в просторный тоннель. Поднялся на ноги, пошатываясь. Здесь было выше, можно выпрямиться во весь рост. Я стоял, тяжело дыша, и смотрел вокруг. Это был не метрополитеновский тоннель, а более старый, возможно, до советский. Сводчатый потолок, сложенный из массивных, почерневших от времени кирпичей. Под ногами – каменная кладка, посередине которой тянулся узкий сточный жёлоб с едва журчащей водой. Воздух, хоть и затхлый, пах иначе. В нём витал запах старой глины и сырой земли.

Я никогда не думал, что есть тоннели глубже. Под самим метро. «Сглаз», казалось, ожил. Светящаяся тропа на полу вспыхнула ярче, приобрела почти неоновую интенсивность. Она тянула меня вперёд, вглубь этого древнего лабиринта. В голове звучал чистый, неоспоримый импульс: туда. Обязательно туда. Это было даже не указание, а потребность, как жажда или голод. Я покорно пошёл, шлёпая мокрыми кроссовками по камню.

И вот тогда я услышал. Сначала это было похоже на шум в ушах, на отголосок бегающей по венам крови. Я остановился, затаив дыхание. Звук не исчез. Он шёл откуда-то спереди, приглушённый толщей стен и поворотами. Ритмичный, с чётким битом.

Музыка.

Я не поверил своим ушам. Галлюцинация. Слуховой обман на фоне стресса? Или я уже надышался какими-то подземными испарениями? Я снова тронулся с места, но теперь уже прислушивался. Звук нарастал. Пройдя с десяток метров, я уже мог различить мелодию. Узнаваемый синтезатор, плотный гитарный рифф, мужской вокал, пробивающийся сквозь эхо тоннеля. Это был тот самый трек. «30 Seconds to Mars», кажется, трек «A Beautiful Lie». Достаточно старый, чтобы считаться классикой, но всё ещё звучащий свежо и так же липла к ушам из каждого второго кафе и радио. А теперь она играла здесь, в подземной могиле, старше, наверное, чем мои бабушка с дедушкой вместе взятые.

Это было настолько абсурдно, что страх на секунду отступил, уступив место полному, оглушающему недоумению. Кто? Зачем? Как? «Сглаз» вёл меня сюда, но его тропа не прерывалась, она упрямо уходила дальше, прямо навстречу музыке. Инстинкт кричал, что это опасно, не лезь, это слишком странно. А странности всегда вели к неприятностям. Но что мне оставалось? Вернуться в узкую трубу и ждать УКАР? Или идти на свет и звук, надеясь, что это хоть какая-то примета живого мира, пусть и безумная?

Я выбрал музыку. Двинулся на звук. Он вёл меня по лабиринту. Пришлось свернуть в боковой проход, более низкий, потом спуститься по полуразрушенной каменной лестнице. Хорошо, что воды здесь почти не было, только сырость сочилась по стенам. Звук становился всё громче, отчётливее. Я уже различал слова.

И вот я вышел в ещё один коллектор, более сухой. Здесь пол был покрыт толстым слоем пыли, перемешанной с песком. И в конце этого коридора, метров через двадцать, горел свет. Тусклый, рассеянный, будто от экрана телефона или маленького фонарика. И оттуда же, теперь уже оглушительно громко, била в уши та самая песня.

Всё внутри сжалось в холодный комок. Я стоял, не двигаясь, вслушиваясь в этот контраст: древние камни, вековая тишина, пропитавшая эти стены, и относительно современный альтернатив-рок, заполнявший пространство, ударяясь об своды и возвращаясь многоголосым, искажённым эхом. «Сглаз» показывал, что тропа ведёт прямо к этому свету.

Я сделал шаг. Потом ещё один. Шёл медленно, стараясь не шуметь, хотя грохот музыки заглушал бы любой звук. По мере приближения я начал различать детали. Свет исходил из небольшого, но мощного фонаря, прикрепленного на магните к трубе. Он падал на стену, освещая небольшое пространство. Я увидел тёмный прямоугольник на камнях. Телефон. Обычный смартфон в чёрном чехле. Он лежал экраном вверх. Рядом с ним – портативная колонка, тоже современная, брутального вида, в резиновом корпусе, но очевидно очень старая, облезлая, на корпусе виднелись вмятины, царапины, будто её швырнули о стену или несколько раз ударили обо что-то твёрдое. Но она работала… Из неё и неслась музыка, выставленная на максимальную громкость.

Я подошёл совсем близко и остановился в десяти шагах. Сердце колотилось где-то в горле. Я смотрел на эту сцену: заброшенный тоннель, пыль, мрак и островок современного быта посередине. Телефон, колонка, свет экрана, выхватывающий из темноты клочок старой кирпичной кладки. И посреди этого островка я увидел фигуру. Женскую.

Она стояла ко мне в пол оборота. Видно, что фигура идеальная. Не модельная, не выхолощенная, а... идеальная. Плечи не слишком широкие, но не сутулые. Стройная шея, скрывающаяся за капюшон чёрного худи, свободно, накинутого поверх головы. Из-под него виднелась длинная, тёмная юбка до колен, простого кроя, но почему-то казавшаяся на ней необыкновенно изящной. Она была босиком. Бледные, почти фарфоровые ступни стояли прямо на пыльном, холодном камне.

Девушка слегка пританцовывала. Едва уловимое покачивание в такт музыке, которое отзывалось лёгким движением капюшона. В правой руке, опущенной вдоль тела, она держала баллончик с краской. Не дешёвый, а профессиональный, с широким соплом. Левая рука была поднята к стене.

И она рисовала.

Не вульгарное, глупое граффити. Не было кричащих букв или примитивных персонажей. На стене, в луче света, рождалась картина. Русалка. Девушка с рыбьим хвостом, но не гламурная и соблазнительная, а печальная. Она сидела на камне, склонив голову, и одной рукой расчёсывала невероятно густые, струящиеся волосы. Другая рука лежала на хвосте, чешуйки которого переливались даже в монохромном свете экрана. Взгляд её был устремлён куда-то вдаль, за пределы стены, в какую-то непостижимую тоску. Стиль был тот же. Тот же, что и изображение девочки на станции. Та же линия – то уверенная и чёткая, то дрожащая и прерывистая, как будто художник то контролировал каждый миллиметр, то отдавался на волю случайных брызг. Та же атмосфера безысходной, тихой грусти, пронизывающей всё полотно.

Я заворожённо смотрел. На неё. На рисунок. На этот кусок неземной красоты, выросший посреди подземного ада. Всё внутри меня затихло. Даже страх на мгновение отступил, придавленный этим зрелищем. Я сделал шаг вперёд. Неосознанно, движимый каким-то магнитом. Потом ещё один. Хрустнул под ногой какой-то крошечный камешек.

Музыка как раз заканчивалась. Последний аккорд повис в воздухе, и в тот краткий миг абсолютной тишины, перед тем как из колонки должен был хлестнуть следующий трек, мой второй шаг был уже не таким осторожным. Я неловко шаркнул ногой о пол. Звук, тихий, но отчётливый в этой внезапной тишине, прозвучал как выстрел.

Девушка мгновенно замерла. Её спина стала неестественно прямой. Она не обернулась. Она просто... остановилась. Казалось, даже воздух вокруг неё перестал двигаться.

А потом она словно растворилась на том месте и материализовалась уже в полуобороте, в сторону от стены, в сторону тени. Быстрота была невероятной, смазанной, как в плохо снятом кадре экшена. Одна секунда – она стоит у стены, другая – её силуэт уже сместился на три метра влево, в полутень. Я даже не успел моргнуть.

Что-то сбило меня с ног. Словно по ним ударило толстой боксерской грушей. Всё равновесие мира перекосилось. Я почувствовал, как ноги сами подкашиваются, и я падаю на спину. Удар о каменный пол отозвался глухой болью во всём позвоночнике. Воздух вырвался из лёгких со свистом.

И в это мгновение перед моим лицом возвысилась она.

То, что я увидел, не укладывалось в голове. Это не была девушка в худи. Это было нечто, вырвавшееся из самых тёмных мифов. Она нависала надо мной, изогнувшись неестественным, змеиным образом. Её кожа, там, где проглядывала из-под одежды – шея, запястье, щиколотки – была покрыта мелкими, плотными чешуйками, отливающими в свете экрана синевой и болотной зеленью. Её лицо... оно было искажено. Челюсть выдвинулась вперёд, обнажая ряды мелких, острых, как иглы дикобраза, зубов, среди которых сверкали два длинных, тонких клыка. Губы оттянуты в беззвучном, грозном шипении. Из этого шипения доносилось сиплое, свистящее дыхание.

Но самое страшное, ее волосы. Вернее, то, что было на их месте. Вместо волос из-под капюшона, который теперь съехал, извивались, шипели и тянулись ко мне живые змеи. Десятки, может, сотни. Они были тонкими, розовато-синего, почти кораллового оттенка, с крошечными, горящими ненавистью чёрными глазками-бусинками. Их раскрытые пасти были не больше ногтя, но из них капала вязкая, прозрачная жидкость, пахнущая полынью и горьким миндалём.

Яд.

А её глаза... они были огромными. Слишком огромными для человеческого лица. И они сверкнули в полумраке. Сверкнули чем-то иным – абсолютной, древней, бездонной яростью. В них не было ничего человеческого. Только холодная, хищная пустота, нацеленная на меня.