Владислав Моисейкин – Оди (страница 2)
Холод. Не такой, как от льда или ветра, а, скорее, внутренний, холод, который рождается не в мире, а в самой ткани реальности. Он ударил по пальцам, мгновенно пробежал по руке, сжал сердце ледяной перчаткой. Моё тело дернулось, содрогнувшись от абсолютной, чужеродной пустоты, которой этот образ был полон. В этот самый миг раздался резкий, отточенный голос, разрезавший тишину тоннеля как лезвие:
— Парень! Ну-ка поди сюда.
Адреналин выжег холод за долю секунды. Я рванул руку от стены, как от огня, и обернулся.
На входе в технический тупик, перекрывая свет из основного коридора, стояли три фигуры в тёмно-серой униформе с малозаметными шевронами на плечах — стилизованная буква «У», обвитая щупальцами сканера. УКАР. С ними двое обычных полицейских в бронежилетах, руки на кобурах. Лица у всех были напряжённые, профессионально-холодные. Особенно у женщины, что стояла впереди — строгое, бесстрастное лицо, волосы, убранные в тугой пучок. Глаза смотрели на меня так, будто я уже преступник…
… Ну, допустим, да, но она то этого не знает.
– Молодой человек. Что вы здесь делаете? – спросила она, её голос звучал ровно, без эмоций, но в нём вибрировала невысказанная агрессия. Какая-то перманентная ненависть ко всему молодому поколению. – Предъявите документы.
Мозг, отравленный паникой, лихорадочно проигрывал варианты. Лечь, сдаться, соврать? Но на лице у меня – запрещённый «сглаз». В руке – свёрток с отрезанным пальцем колдуна, который сейчас, наверное, светится для их датчиков как новогодняя ёлка. И я только что трогал стену, как солевой торч. Я был ходячим набором уголовных статей и нарушений Административного регламента по контролю магической безопасности.
Я замер, пытаясь изобразить испуганного, заблудившегося студента. Но это было бесполезно. Взгляд женщины-инспектора скользнул по моей руке, сжимающей свёрток, потом по моему лицу, задержался на очках. Её глаза сузились.
– Очки. Снимите.
В этот момент сзади, из основного туннеля метро, донёсся нарастающий гул и скрежет. Подъезжал поезд. Свет его фар скользнул по стенам технического тупика, осветив на мгновение и меня, и сияющий след на стене, и бледные, решительные лица УКАРовцев.
Инстинкт, древний и неоспоримый, крикнул: «беги!»
Я не думал. Резко отступил на два шага глубже в тупик, будто в испуге. Видел, как руки полицейских потянулись к оружию, как женщина-инспектор резким жестом указала на меня.
– Стоять! На землю!
Я развернулся. Передо мной была глухая стена. Тупик. В отчаянии я метнулся вправо, туда, где в полу виднелся тёмный, полузакрытый решёткой люк – вероятно, спуск в ещё более старые коммуникации. Но было уже поздно.
– Стоять!
Я рванулся в сторону. Поезд в это время, с грохотом и визгом тормозов, остановился на платформе. Двери открылись. Шум людского потока, шагов, голосов ворвался в наш маленький, напряжённый мирок. Мой единственный шанс.
Я увидел, как хвост поезда, блестящий, покрытый пылью и граффити, остановился как раз напротив проёма нашего технического коридора. Между ним и краем платформы зияла чёрная щель около метра шириной. А за ним – тёмная пасть тоннеля.
Это было безумием. Самоубийством. Контактный рельс. Ток. Но позади УКАР. А с ними – не просто тюрьма. Спец содержание. Допросы с «выяснением обстоятельств», после которых люди теряли не только свободу, но и частичку себя, памяти, дара, если он был. А у меня было что терять, и свои частички я никому отдавать не собирался.
Я сделал последний, отчаянный рывок назад, к выходу из тупика, прямо навстречу агентам. Они не ожидали этого. Женщина-инспектор вскинула руку, чтобы остановить своих. Я проскочил буквально в сантиметре от одного из полицейских, чувствуя, как его пальцы скользнули по рукаву моей куртки.
– Стой, чёрт! – закричал кто-то.
Но я уже оказался в основном коридоре. Прямо передо мной возвышалась арка, ведущая на платформу. И этот зовущий, тёмный прямоугольник за хвостом поезда.
Сигнал к отправлению прозвучал резко и пронзительно.
Я не раздумывал. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Лёгкие горели. В ушах стоял звон. Я видел лица людей на платформе – озадаченные, испуганные. Какой-то мужчина в костюме инстинктивно отпрянул, увидев меня, несущегося как угорелый. Девушка в наушниках широко открыла глаза.
Я подлетел к краю платформы. Чёрная пропасть пахла сыростью, маслом и озоном. Где-то внизу поблёскивал контактный рельс – источник смертельного напряжения. Поезд дёрнулся, начиная медленное, неторопливое движение.
Это был последний шанс. Последний идиотский, сумасшедший шанс.
Я оттолкнулся изо всех сил.
Полёт длился меньше секунды. Вечность. Я видел мелькающие под ногами шпалы, гравий, мусор. Чувствовал, как воздух в туннеле, сжатый движущимся составом, бьёт мне в лицо. Потом жёсткий, оглушительный удар. Я приземлился на живот и колени, ударившись о что-то твёрдое и скользкое. Боль пронзила всё тело. Свёрток вылетел из руки и покатился куда-то в темноту. Я инстинктивно вцепился в шершавую поверхность пола метро. Нет, это была не гладкая поверхность. Я нащупал проклятый…и проклятый палец, снова сунул его в карман и обернулся. На перроне поднялась небольшая паника. Люди ахали и отступали от безумного парня, сиганувшего на пути, а УКАРовцы уже были рядом.
Я дрожал. Всё тело била крупная дрожь – смесь адреналина, ужаса и дикой, животной радости оттого, что я жив. Я был жив! Отчаяние, чёрное и густое, как эта туннельная тьма, начало подбираться к горлу. Я зажмурился, пытаясь дышать ровнее. В ушах стоял оглушительный грохот колёс, гул в замкнутом пространстве, вой воздуха.
Я глубоко вдохнул. Рванув с места. Вперёд, в сплошную, густую темень. Ноги скользили, я спотыкался о невидимый мусор, сердце колотилось о рёбра.
Вдруг «сглаз» ожил. Сквозь линзы мир заиграл призрачными серо-зелёными тонами секретного видения. Но главное, по полу, стенам, самому воздуху тянулся шлейф. След, дорожка, словно нарисованная невидимой флуоресцентной краской. Он светился тем же призрачным светом, что и стены, но был гуще, чётче, целенаправленнее. И вёл он не назад, к относительной безопасности. Он уходил вперёд, растворяясь в чёрной пасти тоннеля.
Это было нелогично. Бессмысленно. Любой скрытый путь должен вести к выходу, к свету, к людям.
Но «сглаз» никогда не показывал того, чего не было. Он видел скрытое. И сейчас он видел, что единственная невидимая тропа, единственный обходной путь в этой ловушке – это путь в самую глубь. В никуда.
Леденящее недоумение сменило панику. Очки не врали. Они просто видели то, чего не видел я. Видели дорогу там, где для обычного взгляда был только тупик и мрак.
Я выпрямился, не сводя глаз с пылающего в темноте следа. Этот шлейф стал теперь единственной путеводной нитью в кромешной тьме. Единственной надеждой, какой бы безумной она ни была.
Я шагнул вперёд, поставил ногу прямо на светящуюся линию. И пошёл по ней, в неизвестность, доверившись взгляду, который видел не глазами, а магией.
Глава 2. "Змея и картина"
Поезд пролетел мимо, и воздух ударил мне в грудь, отшвырнул к стене. Я вжался в выступ. Ветер рвал меня под колёса, и я едва удержался, вцепившись пальцами в желоб. Шум уполз вдаль. В ушах ужасно звенело.
Я проклинал себя, как и каждый раз, когда что-то в работе шло не по плану. Каждый раз обещая себе, в этот раз точно всё бросить. Но каждый раз умудряясь выкрутится, продолжал свою грязную работу.
И что теперь? Все станции наверняка закрыты. УКАР уже ищет меня по описанию, которое наверняка сообщили по всем постам. Скоро остановят движение и начнут прочёсывать тоннели. Куда бежать, когда времени остались считанные минуты, а идей, как действовать дальше, ноль.
Но «сглаз» работал. По полу тянулась светящаяся тропа. Она вела вперёд, в полную темноту. Это было безумие. Но выбора не было, и я упрямо бежал по призрачной дороге, не понимая куда и не видя ничего перед собой. Только тусклые лампы, висящие над служебными дверьми, немного освещали дорогу.
Вдруг «сглаз» резко повернул свою дорогу на право. Туннель стал уже, а стены обнажали кирпич. Под ногами хрустел мусор, но тропа вела без колебаний. Я добрался до небольшого тупика и нащупал железный люк, словно вход в отсек подводной лодки. С трудом подняв его, я впервые испытал тревогу. Дорожка вела вниз, но в груди зарождался какой-то животный страх, замещающий адреналин. Но очки никогда не врали, и я полез по лестнице в отсек.
Спустившись вниз, пришлось спрыгнуть в темноту, надеясь, что лестница кончается не слишком высоко от земли. В этот раз почти повезло. Дно было близко, только воды оказалось по колено. Ледяная вода окончательно выбила бушующий адреналин, оставив только нервозность. Я никогда не был трусливым человеком. Меня не пугали ни фильмы ужасов, ни угрозы расправы. Возможно, шутки родителей про мой аутизм были вовсе и не шутками. Но сейчас в моей груди остался только страх.
Но пути назад уже не было. При всем желании вернутся обратно, я просто не смогу достать до лестницы, с которой спрыгнул. Путь был только один. Вперед в неизвестность.
Я поплелся дальше, стараясь погасить очаг паники в моей голове. Руки и колени скользили по холодному, покрытому склизким налётом бетону. Коллектор был узким, приходилось продвигаться чуть ли не согнувшись пополам, прижимаясь к потолку. Вода хлюпала подо мной, пропитывая джинсы ледяной сыростью. Дышать было тяжело, воздух пах ржавчиной, гнилью и сыростью, что сводило скулы. «Сглаз» в такой тесноте был почти бесполезен. Светящаяся тропа рассекала мрак прямо перед моим лицом, но я видел только следующий метр пути. Всё остальное тонуло во тьме, густой и осязаемой, как смола.