Владислав Моисейкин – Оди (страница 1)
Владислав Моисейкин
Оди
«ОДИ»
Глава 1. "Путь"
– Ненавижу проклятые вещи. Не могли дать нормальный заказ.
Я брел по Красному проспекту, сжимая в кармане небольшой свёрток. Он обжигал ладонь, но положи я его просто в карман – сволочь прожжёт куртку, и я тут же спалюсь. Внутри, завернутый в три слоя свинцовой фольги и залитый чёрным воском, лежал отрезанный палец. Не абы чей. «Левая рука, мизинец, колдуна третьего круга, предположительно, потомка Распутина», – как бухгалтерски уточнил мой наниматель, мужик в дорогом пальто и с глазами мороженного судака. Он же добавил, что если я его потеряю, то мои собственные пальцы пойдут ему на сувениры. Шутник.
Я шёл, пытаясь выглядеть как все эти сотни людей, плывущих вечерним потоком. Студент, уставший после пар. Разносчик, спешащий с доставкой еды. Кто угодно, только не парень, несущий в руке кусок проклятого трупа, из которого сочится остаточная магия, жалящая кожу будто крапивой.
Новосибирск в этот час, как обычно, бурлил. Воздух дрожал от магии, как в старых книгах, пропитанный, как промокашка грязными чернилами. От зданий сталинской постройки веяло сладковатым запахом застывших оберегов и сглазов – их закладывали в фундаменты ещё тогда, чтобы строения стояли вечно. Теперь эти чары прогнили, как балки, и фонили тихой, незаметной для простых обывателей, но такой вонючей для «сведущих» магией. Стекляшки новостроек отражали не только закат, но и случайные всполохи – синие, зелёные – где-то на верхних этажах кто-то колдовал, не заботясь о маскировке. По дороге проносились машины, некоторые с едва заметными руническими бликами на номерах – платный глиф на искажение в камерах дорожного движения. Естественно, незаконный.
Я свернул с проспекта в сторону метро «Площадь Ленина». Моя цель находилась на левом берегу, в одном из домов-кораблей улицы «Горская». Кратчайший путь – по прямой, через мост. Но мосты в этом городе не просто инженерные сооружения. Коммунистический, Октябрьский… они были точками силовых линий. Управление Контроля Аномальных Ресурсов, сокращенно УКАР, любит там дежурить. Не физически – камеры с фильтрами на остаточный магический фон. Тащить через них пылающий артефакт – всё равно что входить в рамку металлоискателя с автоматом.
Поэтому я шёл в метро. Подземка – другой мир. Лабиринт, сотканный из шума, людского пота, магнитных полей и древнего, до-городского страха темноты. Идеальная маскировка.
На моём лице сидели очки. Обычные на первый взгляд. Круглые, в тонкой стальной оправе, чуть затемнённые. «Сглаз». Запрещённый артефакт третьей категории. Не мои, разумеется. Выданы под запись и под угрозой расправы над моей задницей… в который уже раз? Нужно завести блокнотик и записывать туда каждого, кто угрожает мне смертью, а моей жопе – паяльником. Шутки у моих работодателей всегда такого сорта.
Я прикоснулся к дужке, мысленно нажав на крошечный выступ. Мир немного изменился.
Визуальный шум улицы чуть отодвинулся, стал фоновым. Зато проступило другое. От асфальта потянулись тусклые, серые нити – следы тысяч ног, эмоциональный шлейф усталости, раздражения, редких всплесков радости. Стеклянные витрины засветились призрачными голограммами несуществующих товаров – отзвуки старых рекламных заклятий. А на стенах зданий проявились шрамы. Глубокие, цветные прожилки – отголоски магических воздействий, стычек, невидимых глазу. Там, где висела вывеска банка, пылал оранжевым синяк давно рассеянного проклятия на банкротство. Возле подъезда одного из домов зияла тёмно-синяя воронка – место сильного испуга, может, даже смерти, впитавшееся в камень.
«Сглаз» не показывал будущее. Он показывал обходные пути, удачные дороги и быстрые маршруты к желаемому. Того, что люди предпочитают не замечать или тщательно маскируют. И то, что город старался забыть.
Вдруг в кармане загудел телефон, заставив меня вздрогнуть. Я достал потрёпанный «сименс». На экране – «Мама».
– Алё, мам, – голос мой прозвучал хрипло.
– Сашенька, ты где? Еду ставить?
– Я… в институте. С курсовой засиделся. Не жди, поем тут.
– Опять до ночи? Ты, смотри, не забудь поесть нормально, не на бутербродах.
– Не забуду. Целую.
– И тебя, родной.
Я отключился. Вздохнул. «В институте». Ложь, которую я повторял уже год, с тех пор как меня отчислили за прогулы. Прогулы, потому что я метался по городу, пытаясь найти деньги на её таблетки и квартиру после смерти отца. Теперь я вожу запрещённые артефакты и говорю ей о «стипендии». Где-то там, на окраине города, она ставила на плиту кастрюлю и верила, что её сын – студент с будущим. А не беглец в подземной помойке.
Я спустился в метро. Воздух сменился на тёплый, с привкусом железа и озона. Людской поток унёс меня вниз по эскалатору. Здесь «сглаз» работал иначе. Сияние было приглушённым, но плотным. Силовые линии, питающие составы, тянулись по потолку туннелей сияющими голубыми жилами. А на стенах, под слоем плитки и рекламы, проступали контуры – чёрные, пульсирующие. «Тени» – отпечатки событий. Вот здесь, у турникетов, года три назад мага-неудачника прижали сотрудники УКАР – два тёмных, угловатых силуэта, сжимающих третий, дрожащий. Силуэты были бледными, но «сглаз» вытаскивал их на свет, как старую плёнку.
Я прошёл через турникет, сжимая в потной ладони пылающий свёрток. Очки подсказывали путь. Не самый короткий, но оптимальный. Зелёная, едва заметная нить-призрак висела в воздухе, указывая в сторону перехода на красную ветку. Там, судя по мерцанию стрелки, был сейчас наименьший контроль. УКАРовские сканеры, вмонтированные в камеры наблюдения, имели слепые зоны – места, где потоки магии от движущихся поездов создавали «помехи». «Сглаз» эти помехи видел и вёл меня сквозь них, как по кочкам через болото.
В вагоне было душно. Я прислонился к стеклу, стараясь не смотреть на людей в упор. Через очки это было… тяжело. У каждого был свой ореол. Тусклый, серо-голубой – усталость. Вспышки жёлтого раздражения у мужчины в костюме, тыкающего в телефон. Розоватое, дрожащее пятно страха у девочки-подростка, едущей одной. И один парень, в углу, с наушниками – от него шёл ровный, холодный изумрудный свет. Спокойствие? Нет. Контроль. Самоконтроль мага, умеющего прятать свою суть. Наши взгляды встретились на секунду. Он едва заметно кивнул. Я отвел глаза. Свой своего видит. Но правила подземки – не лезть в дела других, если тебя не трогают.
Мой палец в свёртке будто пульсировал в такт стуку колёс. Глухая, назойливая вибрация. Древняя злоба, запертая в плоти. Я думал о том, кому и зачем понадобился этот кусок мертвеца. Для ритуала? Как компонент? Или как ключ? Колдуны не умирают просто так. Часть их воли, их знания застревает в теле, как радиация в костях. Отрезанный палец – это контейнер. И я был мальчиком на побегушках, который нёс радиоактивные отходы через город, надеясь, что контейнер не тряхнет и УКАР не заметит.
На Речном вокзале я вышел. «Сглаз» повел меня не к главному выходу, а в бок, в служебный коридор, где пахло маслом и сыростью. Здесь не было людей, только гудел вентилятор. На стене висела схема тоннелей, и мой взгляд автоматически выцепил на ней слабое, едва тлеющее пятно – след давней аварии, магического выброса. Безопасный путь огибал его.
Я уже почти расслабился, чувствуя близость финиша. Сдать этот проклятый палец, получить свои деньги и на неделю исчезнуть. Лучше всего – уехать, посидеть на берегу Оби, где магия была редкой и дикой, как полынь, а не вот этой вот гнилой городской прослойкой во всём.
Именно в этот момент очки дали сбой.
Изображение, ровно ведущее меня по коридору, вдруг дернулось, закружилось и раздвоилось. Потом вообще погасло. Картинка мира сквозь линзы замерцала, будто подёргиваемая помехами. Я замер, прижавшись к холодной стене. Сердце заколотилось. «Сглаз» был надёжной вещью. Такое могло означать только одно: мощное, активное искажение пространства или восприятия. Рядом.
Я снял очки, протёр их, надел снова. Помехи не исчезли. Напротив, в конце коридора, где он упирался в глухую стену с граффити какого-то утырка, я увидел нечто новое. Сияние. Тусклое, фосфоресцирующее, цвета морской волны. Оно не было похоже ни на следы магии, ни на эмоциональные шлейфы. Оно словно живое и глубоко печальное.
Я присмотрелся, пришлось напрягать зрение через сбоящий «сглаз». Сосредоточившись, как только мог, я с удивлением обнаружил, что искажение, превратилось в рисунок. Маленькая девочка, сидела на стуле и расчесывала копну волос. Картинка, такая простая, но наполненная такой тоской и печалью. Словно работы художника, специализирующегося на безысходности и депрессии.
Логика, инстинкт самосохранения и все полученные знания за долгое время работы кричали мне одно: уходить. Каждый раз, когда в мои планы вмешивались какие-либо странности, все всегда выходило боком. Как любил говорить мой покойный отец: «Странные вещи привлекают внимание. Ты странный!»
Но было и другое. Любопытство. Проклятое, идиотское любопытство курьера, который слишком много видел сквозь запретные линзы и начал думать, что имеет право смотреть. И это сияние… оно было таким одиноким. Таким тихим на фоне всего городского грохота и гнили.
Я разжал пальцы, переложил пылающий свёрток в другую руку и, не отдавая себе отчёта, шагнул вперёд. Навстречу сиянию. Я дотронулся до расплывающегося изображения рукой.