Владислав Моисейкин – Хроники Алдоров. Узы ненависти (страница 9)

Она замолчала, глотая ком в горле. Физ сидел, не в силах вымолвить ни слова. Его собственная нищета и страх казались ему теперь мелкими и жалкими по сравнению с тем, через что прошел из-за него человек, которого он… которого он когда-то любил.

– Почему, Физ? – ее голос сорвался на шепот, полный недоумения и старой, незаживающей боли. – Почему ты просто не сказал? Почему не предупредил? Мы бы что-то придумали… Вместе. Мы же всегда все делали вместе.

Он наконец поднял на нее глаза. Его собственная обида на мир, его цинизм, его маска неудачника – все это треснуло и осыпалось, обнажив то, что он прятал годами: страх, незащищенную вину и стыд.

– Я… я испугался, Эмилия, – его голос звучал хрипло и несвободно, будто он разучился говорить. – Не их. Я испугался… что подведу тебя. Что не справлюсь. Что ты увидишь, какой я на самом деле… никчемный. И уйдешь. И я решил, что лучше уйти первым.

Он сказал это и понял, насколько это звучало глупо и жалко. Но это правда. Его самая постыдная правда. Эмилия покачала головой, и по ее щеке скатилась одна-единственная слеза, оставив блестящий след на запыленной коже.

– Идиот, – прошептала она с обидой. – Я же любила тебя. Таким, какой ты есть. Со всеми твоими недостатками, страхами и дурацкими попытками заняться магией. Я верила в тебя больше, чем ты сам. Она посмотрела на него прямо, и в ее взгляде, сквозь обиду и горечь, проглянуло что-то старое, теплое и знакомое. То, что не смогли убить ни годы, ни предательство.

– А сейчас что, Физ? – спросила она тихо. – Снова влип в историю? От тебя же снова пахнет страхом за версту. И… чем-то еще. Проклятой магией и бедой.

Он не стал лгать. Кивнул, опустив голову.

– Да. И на этот раз… на этот раз все серьезно. Я должен кое-что сделать. Очень опасное. Или меня убьют.

Он не ожидал сочувствия. Он ожидал, что она встанет и уйдет, на этот раз навсегда. Но Эмилия лишь тяжело вздохнула.

– Как всегда, – устало констатировала она. – Ничего не меняется. Идиот.

Но она не ушла. Она осталась сидеть напротив, и это молчаливое присутствие, эта невысказанная, но ощутимая связь была для него в тот момент большим утешением, чем все деньги Зипа. Она все еще злилась. Она все еще была обижена. Но старое чувство, сильное и глупое, давало о себе знать. Она все еще любила этого неудачника. И от этого не было спасения.

Тишина за столиком повисла густая и тягучая, как патока. Слова Эмилии, ее боль, ее усталость – все это висело между ними, и Физарий чувствовал каждый грамм этого груза. Он видел, как она смотрит на него, и в ее взгляде, помимо гнева, читалась та самая, знакомая до боли жалость, смешанная с остатками чего-то теплого. И именно эта слабость, этот проблеск прошлого, стал для него крючком.

Его собственный стыд и раскаяние, такие острые мгновение назад, начали отступать, вытесняемые холодным, цепким расчетом. Он истощен, измотан до предела. Ему нужно место, чтобы прийти в себя, поесть, выспаться перед новым, смертельно опасным ритуалом. И она, его бывшая, все еще тоскующая по нему, была идеальным решением. Грязным, подлым, но решением.

Он опустил глаза, сделав свое и без того изможденное лицо еще более несчастным и потерянным. Он позволил голосу дрогнуть, вложив в него всю ту фальшивую искренность, на которую был способен.

– Ты права, – начал он тихо, голосом, полным надлома. – Я дурак. Я трус. И я… я не прошу прощения. Я не заслуживаю его. После того, что я сделал… – Он сглотнул, изображая борьбу с эмоциями. – Но эти годы… я не переставал думать о тебе, Эмилия. Каждый день.

Он рискнул поднять на нее глаза, стараясь выглядеть разбитым и раскаявшимся.

– Я знаю, у меня нет права тебя о чем-то просить. Никакого. Но… – Он сделал паузу, чтобы его слова возымели больший эффект. – Мне негде переночевать. И завтра… завтра мне предстоит то, после чего я, возможно, не вернусь. Всего одна ночь. Под крышей. Просто… поговорить. Как раньше. И утром я уйду. Исчезну. Ты больше никогда меня не увидишь. Обещаю.

Он говорил мягко, почти умоляюще, играя на ее старых чувствах, на ее доброте, которую он когда-то так легко отбросил. Он видел, как ее лицо дрогнуло. Гнев и обида боролись в ее глазах с состраданием и той глупой, непобедимой надеждой, что, возможно, он и правда изменился, что в нем еще есть что-то от того парня, которого она любила.

Она отвела взгляд, нервно теребя край своей кружки.

– Одна ночь, – наконец выдохнула она, и в ее голосе прозвучала усталая покорность. – Только чтобы поговорить. И утром – уходишь. И я больше никогда не хочу тебя видеть. Понял?

Сердце Физария ёкнуло от низменной, подлой победы. Он кивнул, делая скорбное, благодарное лицо.

– Понял. Спасибо, Эмилия. Ты не представляешь… – Он замолчал, делая вид, что не может говорить от переполнявших его чувств.

Он снова использовал ее. Снова втягивал в свои проблемы. Снова лгал. Но на этот раз он убеждал себя, что это необходимо. Это ради выживания. Ради того шанса, который ему дал Зип. Он заставит это работать. А потом… потом он действительно исчезнет. Навсегда.

Он поднялся, оставил на столе несколько купюр за свой недоеденный суп и последовал за ней к выходу, чувствуя, как тяжесть денег и «Песка» в кармане смешивается с тяжестью нового, только что совершенного предательства.

Глава 5

Они шли молча, утопая в густых, почти физически ощутимых сумерках Стикс-Сити. Физарий шел чуть сзади, наблюдая за напряженной линией плеч Эмилии, за тем, как она избегает смотреть на него. Его собственная совесть, придавленная грузом выживания, лишь тупо ныла где-то глубоко, как забытая рана.

Она привела его в район, который местные за глаза называли «Отстойник». Воздух здесь был гуще и имел специфический привкус – смесь химической горечи от электростанции на другом берегу канала, запаха стоячей воды и вечной сырости, въевшейся в кирпич. Они свернули в узкий переулок, заставленный переполненными мусорными баками, из которых доносилось настойчивое попискивание крыс.

Дом, перед которым они остановились, был типичным многоквартирным ульем для тех, кому не хватило места даже в гетто. Девятиэтажный, когда-то, возможно, желтый, а теперь грязно-серый от копоти и времени, с осыпавшейся штукатуркой и кривыми, ржавыми балкончиками, заставленными хламом. Из нескольких окон доносились звуки жизни: ссора, плач ребенка, громкая музыка из дешевого радиоприемника. Где-то наверху лаяла собака.

Эмилия молча ткнула ключом в скрипучую дверь подъезда. Внутри пахло дезинфекцией, старостью и чужими обедами. Она не стала ждать лифта, тот, судя по табличке, сломался еще в прошлом году – и повела его по лестнице, ступени которой были истерты до вогнутости тысячами ног.

Ее квартира располагалась на третьем этаже, в конце длинного, темного коридора, освещенного одной тусклой лампочкой без плафона. Дверь та же, что и раньше, но теперь на ней красовался новый, более массивный замок – немой свидетель тех событий, о которых она ему рассказывала.

Она отперла дверь и пропустила его внутрь.

Квартира была маленькой, но чистой. Убогость скрадывалась старанием: потертый, но чистый ковер на полу, занавески на окнах, несколько увядших комнатных растений на подоконнике. В воздухе пахло тем же супом, что она, видимо, ела до ухода, и едва уловимым, знакомым ароматом ее духов – дешевых, но таких для него родных.

Но была и новая деталь. В углу, у окна, стоял небольшой стол, заваленный книгами по бухгалтерскому учету и старенький, потрепанный терминал для удаленной работы. Эмилия явно пыталась выкарабкаться, найти честный путь.

– Раздевайся, – бросила она ему через плечо, направляясь к крошечной кухне. – Брось пальто там. И помой руки. Ты весь в… в чем-то.

Он послушно скинул пальто, стараясь не задеть комнатные растения, и повесил его на вешалку. Пакетик с «Песком» он, на всякий случай, переложил в карман брюк. Он прошел в совмещенный санузел, умыл лицо и руку от уже засохшей крови. В зеркале на него смотрело изможденное, бледное лицо тифлинга с безумными глазами. Лицо лжеца и предателя.

Вернувшись в комнату, он увидел, что она поставила на стол две тарелки с супом и ломоть черного хлеба.

– Ешь, – сказала она просто, садясь напротив и уставившись в свою тарелку.

Они ели молча. Только хлопки ложек о фарфор нарушали тяжелую тишину. Физарий чувствовал каждый ее взгляд на себе, полный немых вопросов и невысказанной боли. Он снова здесь, в ее жизни, в ее доме. И он снова принес с собой только проблемы. Разница была лишь в том, что теперь он делал это осознанно.

Молчание за столом становилось все тяжелее, давя на уши, как перепады давления перед грозой. Эмилия отодвинула пустую тарелку и, не поднимая глаз, протерла салфеткой уже чистый край стола.

– Ну так что, Физ? – ее голос прозвучал глухо, без прежней ярости, лишь с усталой обреченностью. – Во что ты вляпался на этот раз? Кому ты должен?

Он замер с ложкой на полпути ко рту. Суп внезапно показался ему безвкусным. Он опустил ложку, избегая ее взгляда.

– Это… ничего серьезного, – пробормотал он, глядя на свои руки. – Просто небольшие неприятности. Разберусь.

– «Небольшие неприятности», – она повторила его слова с такой ядовитой иронией, что ему стало жарко. – Из-за «небольших неприятностей» от тебя пахнет страхом и жжеными волосами? Из-за них ты выглядишь так, будто тебя неделю пытали, а потом выбросили в канаву? Не ври мне, Физ. Хотя бы сейчас. Здесь.