Владислав Моисейкин – Хроники Алдоров. Узы ненависти (страница 10)

Он сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он не мог сказать ей правды. Не мог втянуть ее еще глубже.

– Не хочешь говорить – как хочешь. – Она резко встала, взяла его тарелку вместе со своей и понесла к раковине. Ее движения были резкими, угловатыми. – Как всегда. Увиливай. Прячься за свою стену. Молчи, пока все не рухнет тебе на голову и на головы всех, кто рядом.

Она повернулась к нему, опершись о столешницу. В ее глазах не было ни злости, ни даже обиды. Только горькое, бесконечное разочарование.

– Я думала… глупая, я думала, что годы хоть чему-то тебя научили. Что ты хоть немного повзрослеешь. А ты… – она покачала головой, и ее голос сорвался, – ты стал только хуже. Раньше ты был просто испуганным мальчишкой. А теперь… теперь ты просто врешь. И используешь. Даже извиняясь, ты пытаешься что-то урвать. Я вижу это, Физ. Я же не слепая.

Она отвернулась к раковине, включила воду, заглушая любой возможный ответ. Разговор был окончен. Приговор вынесен.

Физарий сидел, сжав кулаки под столом, и смотрел на ее спину. Ее слова жгли больнее, чем пощечина. Потому что они были правдой. Абсолютной и беспощадной. Он не стал спорить. Не стал оправдываться. Он просто сидел и принимал это, как принимал все удары судьбы – молча, внутри сживаясь в комок ненависти к самому себе.

После короткой, но убийственной беседы в кухне повисло тяжелое, неловкое молчание. Эмилия, не глядя на него, прошла к стоящему в углу старому комоду и вытащила оттуда свернутое валиком тонкое одеяло и плоскую, потрепанную подушку без наволочки.

– Вот, – бросила она ему, кивнув на свободный угол комнаты, заставленный коробками с ее бухгалтерскими бумагами. – Места мало. Диван мой.

Она не предлагала ему лечь рядом. Даже в ее жесте, в том, как она бросила постель, сквозила не столько злость, сколько окончательная, бесповоротная черта, которую он сам и провел своими поступками.

Физ молча взял одеяло и расстелил его на полу, отодвинув коробки. Ложе было жестким, холодным и неуютным, как и все в его жизни сейчас. Он погасил свет, и комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь тусклым отсветом уличных фонарей, пробивавшимся сквозь щели в шторах.

Он слышал, как Эмилия поворочалась на скрипучем диване, устроилась поудобнее, и через несколько минут ее дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула. Уснула легко, несмотря на все, что он ей принес. Потому что ее совесть была чиста.

А он лежал на спине, уставившись в потолок, и не мог сомкнуть глаз. Физическая усталость была всепоглощающей, каждая клетка тела молила о сне, но мозг отказывался отключаться. Он горел.

Мысли метались в голове, как пойманные в ловушку осы. Обрывки ритуала – боль, золотой вихрь, видения. Холодные глаза Зипа и вес денег в кармане. Пощечина Эмилии и ее слова: «Ты стал только хуже».

Он ворочался на жестком полу, пытаясь найти положение, в котором боль в теле и душе хоть немного утихла бы, но тщетно. Он видел ее лицо – уставшее, разочарованное. Он слышал ее голос, полный той самой боли, которую он причинил. И хуже всего было то, что он понимал: она права. Абсолютно права.

Раньше его подлость была от страха. Теперь она была осознанной. Расчетливой. Он пришел к ней не за прощением, а за крышей над головой. Он использовал ее чувства, ее одиночество, ее доброту. Снова. И завтра он уйдет, чтобы, возможно, никогда не вернуться, оставив ей лишь горькое послевкусие его визита и новую порцию разочарования.

Он сжал кулаки, впиваясь когтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить боль душевную. Но ничего не помогало. Он был заложником собственного выбора. Завтра его ждали дренажные туннели, орки и новый, еще более опасный ритуал. А сегодня он лежал на полу у женщины, которую когда-то любил, и чувствовал себя самым последним ничтожеством в этом проклятом городе.

Первый бледный луч утра, грязный и холодный, пробился сквозь щель в шторах и упал прямо на лицо Физария. Он вздрогнул и открыл глаза. Тело ломило от жесткого пола и вчерашнего перенапряжения, но разум был неестественно ясен, пронзительно остёр. Эмилия еще спала, повернувшись к стене, ее дыхание было ровным.

Тишина и неподвижность комнаты вдруг стали невыносимыми. Как панцирь, сдавившим его. В голове, без всякого приглашения, всплыло четкое воспоминание: маленький деревянный барельефный ящичек в нижнем отделении серванта. Там она всегда хранила свои сбережения. На «черный день». Деньги, отложенные на курсы, на новую жизнь.

Низменный, подлый порыв, холодный и стремительный, как удар змеи, пронзил его. Деньги. Они ему нужны. На расходники. На побег. На все что угодно. Она и так его ненавидит. Одним предательством больше, одним меньше…

Он поднялся бесшумно, как тень. Пол не скрипнул под его босыми ногами. Взгляд упал на Эмилию – она не шевелилась. Сердце колотилось где-то в горле, громко, предательски громко. Он подошел к серванту, затаив дыхание. Старая фурнитура поддалась с тихим, скрипучим вздохом.

И он увидел его. Тот самый ящичек. Он потянулся внутрь, пальцы нащупали шершавое дерево. Он открыл его. Внутри лежала аккуратная, не толстая пачка банкнот. Не богатство, но возможность. Он взял деньги. Бумага была прохладной на ощупь. Он уже развернулся, чтобы идти к двери, к своему пальто, к свободе…

И тут его ноги стали ватными. В ушах зазвучал ее вчерашний голос, полный слез: «Полгода я потом отбивалась от коллекторов… Они чуть не вломились ко мне домой…» Он видел ее уставшее лицо, ее старания, ее крошечный, хрупкий мирок, который она пыталась построить вопреки всему.

Зачем они тебе? – прозвучал в его голове его собственный, но какой-то чужой, спокойный голос. Чтобы купить еще бутылок дешевого вискаря? Чтобы снова все профукать? Чтобы окончательно стать тем, кем она тебя считает – вором и подонком? Ты, может, и не доживешь до вечера, но хочешь напоследок сломать ее и без того поломанную жизнь?

Внутри него разразилась война. Жажда выживания, циничная и беспринципная, сражалась с крошечным, но ярким огоньком чего-то того, что он когда-то в себе носил. Честь? Нет, не честь. Остатки самоуважения. Жалость к ней. Стыд.

Рука с деньгами дрогнула. Он стоял, замерший в луче утреннего света, весь сжавшись от внутренней борьбы. Это длилось вечность. С глухим, почти неслышным стоном он развернулся и, на цыпочках, вернулся к серванту. Он положил деньги обратно в ящичек. Аккуратно, точно на то же место. Закрыл его. Закрыл дверцу серванта. Звук щелчка показался ему оглушительно громким.

Он отступил назад, к своему пальто, быстро накинул его на плечи, обулся и бесшумно вылетел за порог. Он не видел, как на диване Эмилия, все так же неподвижная, медленно, почти незаметно выдохнула. Ее веки чуть дрогнули, приоткрывшись на секунду, и в них мелькнула сложная, невыразимая эмоция – облегчение, смешанное с новой, щемящей болью. Она видела все. С самого начала. И ждала. Притворяясь спящей, она наблюдала за его тихой драмой, так и не выдав своего знания. Дверь захлопнулась, но на этот раз не между ними, а внутри него самого. И она это видела.

Физарий почти бежал по холодным, еще пустынным утренним улицам. Воздух был резким и влажным, пробираясь под потертое пальто и заставляя его ежиться. Но он не чувствовал холода – внутри него горело. Горел стыд, горела злость на самого себя, горела та самая, знакомая до тошноты, тревога.

Он старался не думать об Эмилии. Об ее тихой квартире. О том, как он стоял у серванта с ее деньгами в руке. О том, как положил их назад. Эти мысли острее и болезненнее, чем любое воспоминание о ритуале. Он вытеснял их, фокусируясь на цели. На дренажных туннелях. На «Стальных Челюстях». На Зипе. Это проще. Это была знакомая территория страха и выживания.

Его ноги сами несли его по знакомым, самым гнилым задворкам города, к промзоне, где над каналами с отравленной водой нависали громады заброшенных фабрик и мясокомбинатов. Воздух здесь густел, наполняясь запахом ржавчины, химических стоков и разложения.

Он нашел его быстро – неприметный, полуразрушенный сливной коллектор, уходящий в темноту под фундаментом мясокомбината. Запах здесь был особенно концентрированным – металла, старой крови и чего-то еще, животного, дикого. Метка, увиденная им в видении – стилизованная пасть с клыками – нацарапана на ржавой заслонке свежим, уверенным движением. Он на правильном пути.

Сердце заколотилось чаще. Здесь, у самого логова, опасность ощущалась физически, как давление на барабанные перепонки. Любой звук мог выдать его. Любой шорох.

Он протиснулся внутрь, в полную, почти осязаемую темноту. Фонаря у него не было, и он был рад этому – свет мог привлечь внимание. Он шел на ощупь, по скользким от слизи камням, прислушиваясь к каждому звуку. Где-то вдали капала вода. Слышался далекий, неясный гул голосов. Орков.

Он нашел нишу, скрытую обвалившейся кладкой, в нескольких десятках метров от источника шума. Этого должно хватить. Здесь пахло так сильно, что его собственный след должен потеряться. Он достал из карманов свои инструменты. Руки дрожали, но на этот раз дрожь была от сосредоточенности, а не от страха.

Он расчистил небольшое пространство на влажном полу, не рисуя круг – здесь нельзя оставлять следов. Просто разложил компоненты: потрескавшийся кристалл, горячий стабилизатор, мешочек с землей. Он достал пакетик с «Золотым Песком». Песчинки здесь, в эпицентре их энергии, словно ожили, шевелясь и издавая едва слышный, назойливый гул.