Владислав Моисейкин – Хроники Алдоров. Узы ненависти (страница 4)

Второй глоток был уже не таким жгучим. Третий – почти мягким. Тепло начало разливаться по жилам, оттесняя холод ужаса и стыда куда-то глубоко, на самое дно сознания. Он откинулся на спинку стула, раскинул ноги и наблюдал.

Никто не смотрел на него с ненавистью. Никто не плевал ему вслед. Он был просто еще одним силуэтом в полумраке, еще одним неудачником, пытающимся купить себе немного забвения. Это было… освобождающе.

Он налил четвертый стакан. Музыка стала громче и приятнее. Неловкие движения танцовщицы теперь казались томными и соблазнительными. Грубый смех за соседним столиком – не оскорбительным, а братским. Деньги в его кармане были не грязными, а честно заработанными. Нет, не так. Они просто имелись. И этого достаточно.

Он позволил себе улыбнуться. Кривой, пьяной, циничной улыбкой. Он сделал это. Он достал деньги. Он выжил. А что там какая-то женщина с сопляком? У всех свои проблемы. Может, у нее муж есть, который придет и все ей купит новое. А у него никого не было. Только он сам.

Он поймал взгляд танцовщицы. Та лениво подмигнула ему, исполняя стандартный трюк для поднятия чаевых. Физ фривольно махнул ей рукой и швырнул в ее сторону свернутую банкноту. Деньги пролетели по воздуху и упали на край сцены. Орчиха улыбнулась дежурной улыбкой и двинулась дальше.

Физарий Тром залил в себя еще один стакан. Адский хохот в ушах окончательно сменился гулом пьяного веселья, а плач ребенка утонул в завываниях дешевой музыки. Он находился в безопасности. Он сыт, пьян и на время забыт. А обо всем остальном он предпочитал не думать.

Теплая волна забытья была такой сладкой, такой всепоглощающей. Физарий уже почти поверил, что сможет просидеть здесь до утра, пока бутылка не опустеет, а память не превратится в мутное пятно. Он потянулся за очередной порцией огненной жидкости, как вдруг ледяная струя пронзила алкогольный туман в его голове.

Рядом с его столиком, словно из самой тени, материализовалась фигура. Невысокого роста, худая, одетая в нелепо яркое для этих мест стеганое фиолетовое пальто. Кожа бледная, почти серая, а на ней – от запястий до самой шеи – вился сложный, цветастый узор модных татуировок, переливающихся в тусклом свете. И самое главное, длинные, почти эльфийские, заостренные уши и глаза-щелочки, горящие холодным, хищным интеллектом. Гоблин.

Он не садился. Он просто стоял, заложив руки в карманы узких брюк, и смотрел на Физария. Его тонкие губы растянулись в улыбке, лишенной всякой теплоты.

– Грабишь женщин с детьми, – произнес он тихим, скрипучим голосом, который, однако, был прекрасно слышен даже сквозь грохот музыки. Он не спрашивал. Он констатировал. – Выбираешь самых слабых. Какая… предсказуемая низость. Даже для твоего племени.

Физарий похолодел. Виски внезапно потерял всякий вкус, превратившись в жгучую жижу во рту. Он попытался что-то сказать, издать звук, но горло пересохло.

Гоблин медленно обошел столик и, наконец, опустился на стул напротив. Его движения были плавными, скупыми, как у хищной змеи. Он взял со стола бутылку Физария, поморщился и поставил обратно.

– Отвратительная отрава. Я пришлю тебе что-нибудь… цивилизованное. Если, конечно, наш разговор пройдет успешно.

Он сложил руки на столе, и Физарий увидел, что его длинные пальцы украшены сложными перстнями с темными, сверкающими камнями и розовыми тату.

– Меня зовут Зип. Возможно, ты слышал. Я руковожу… скромным предприятием под названием «Черные Челноки». И да, – он слегка наклонил голову, – я знаю, что ты должен моим непросвещенным парням. Знаю о твоей небольшой проблеме с огнем. Знаю о твоей гостье-эльфийке, которая сейчас, я уверен, дает показания полиции, активно вспоминая каждую деталь твоего… милого личика.

Зип позволил паузе затянуться, наслаждаясь эффектом. Физарий чувствовал, как его пьяная уверенность испаряется, обнажая голый, животный ужас.

– Этот город, милый Тром, – продолжил гоблин, обводя рукой помещение бара, – это мой организм. Каждый его закоулок – это капилляр. Каждый житель – клетка. А такие, как ты, – это… вирусы. Неприятные, но предсказуемые. И я чувствую каждое твое передвижение. Каждую кражу. Каждую жалкую попытку выжить. Ничто не остается незамеченным.

Он внезапно ткнул длинным пальцем с перстнем в стол, и Физарий вздрогнул.

– Поэтому, когда такой ни на что не способный вирус, как ты, вдруг проявляет… неожиданную активность, призывая в мой город сущности извне, это привлекает мое внимание. Мне не нравится, когда в моем организме заводятся глисты.

Физарий попытался найти хоть каплю бравады, но нашел лишь пустоту.

– Это… это был несчастный случай, – хрипло выдавил он. – Ритуал пошел не так.

– О, я верю! – Зип рассмеялся, и его смех звучал как скрежет стиральной доски. – Я абсолютно верю, что ты неудачник. Но даже неудачливый демонолог – это демонолог. А это делает тебя… потенциально полезным. Или невыносимо опасным. И то, и другое требует моего непосредственного контроля.

Гоблин откинулся на спинку стула, его глаза-щелочки сузились еще сильнее.

– Так что, вот, что происходит сейчас. Ты забываешь о своем мелком долге Глочу. Ты работаешь теперь лично на меня. У тебя есть проблема – я ее решаю. Эльфийку заставят замолчать, копов отведут от твоего порога. А ты будешь делать то, что я скажу. Когда я скажу. И как я скажу. Взамен ты получишь возможность дышать дальше. И, возможно, даже будешь пить виски получше.

Это не был вопрос. Это был приговор. Физарий сидел, парализованный, глядя на этого тщедушного гоблина, который одним присутствием заполнил собой весь бар, весь город, всю вселенную. Убежать от Челноков нельзя. А убежать от того, кто ими руководил – и думать смешно.

Физ мог только молча кивнуть, чувствуя, как последние остатки иллюзий о свободе растворяются в перегаре и страхе.

– Прекрасно. – Зип улыбнулся своей ледяной улыбкой и поднялся. – Наслаждайся своим вечером. За твой счет. Завтра с тобой свяжутся.

И так же бесшумно, как и появился, он растворился в дымной мгле бара, оставив Физария наедине с почти полной бутылкой виски, которая теперь казалась ему чистейшим ядом. Забвение было окончено. Кошелёк, добытый ценой чужого отчаяния, вдруг стал платой за вхождение в капкан, из которого, он чувствовал, уже не будет выхода.

Зип исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя ледяную пустоту. Физарий сидел, вцепившись пальцами в липкую столешницу, пытаясь перевести дух. Алкогольное опьянение испарилось без следа, смытое леденящей волной чистого, неразбавленного страха. В ушах больше не звенел плач ребенка – теперь в них навязчиво звучал скрипучий, размеренный голос гоблина. «Это мой организм… Ничто не остается незамеченным…»

Физ механически потянулся за бутылкой, но рука дрогнула, и он отшвырнул ее прочь. Стекло звякнуло о пол, но густой шум бара тут же поглотил этот звук. Никто не обернулся.

Выбора не оставалось. Это было самым ужасным. Все его жалкие попытки выкрутиться, выжить, украсть – все это привело его прямиком в пасть к тому, от кого сбежать было невозможно. Глоч с его тупыми угрозами теперь казался почти что приятелем по сравнению с этим холодным, расчетливым существом в фиолетовом пальто.

Физ должен был работать на Зипа. Демонолог-неудачник на главу самой могущественной преступной группировки в городе. Ирония судьбы была настолько горькой, что он чуть не рассмеялся вслух противным, истеричным смехом обреченного.

Он поднялся с места, ноги были ватными. Он не смотрел по сторонам, не видел больше ни танцовщицы, ни посетителей. Он видел только один путь – к выходу. Он натянул капюшон на голову, снова превращаясь в тень, но теперь это была тень, принадлежащая другому.

Дверь бара захлопнулась за ним, и его окутал холодный, промозглый воздух ночного Стикс-Сити. Он глубоко вдохнул, но вместо ожидаемого облегчения почувствовал лишь вкус сажи и отчаяния. Он был трезв, абсолютно трезв, и каждое его чувство обострилось до предела. Страх сковывал движения, заставляя сердце колотиться где-то в горле.

«Найти ночлег…» – эта мысль прорезала панику, как луч света в кромешной тьме. Примитивная, банальная потребность. Ему нужно было где-то переждать эту ночь. Спрятаться не от полиции, не от Глоча, а от самого себя. От осознания того, в какую пропасть он только что шагнул.

Он побрел вдоль доков, не разбирая дороги. Ноги сами несли его в знакомые, самые гнилые и заброшенные уголки города, где его не трогали даже самые отпетые головорезы. В конце концов, он нашел то, что искал: ржавый, старый складской ангар, одна стена которого зияла дырами, открывая доступ внутрь. Здесь пахло ржавчиной, затхлой водой и крысами.

В самом углу, за горой пустых ящиков, он нашел нечто отдаленно напоминающее логово – кучу старого брезента и обрывков ткани, оставленных такими же, как он, бродягами. Без мысли, без чувства он рухнул на эту грубую постель, зарывшись носом в ткань, пахнущую плесенью и чужим потом.

Снаружи доносился гул города, далекие гудки кораблей в порту и вечный, неумолчный грохот груженых поездов, покидающих доки. Но здесь, в его убогом убежище, царила почти звенящая тишина. Он лежал на спине и смотрел в дыру в крыше, за которой медленно плыли грязные облака, скрывая тусклые звезды.