Владислав Моисейкин – Хроники Алдоров. Горнило (страница 8)

Он помолчал, подбирая слова.

– Мы спорили с детства. Из-за стратегий в играх, из-за решений в уличных драках. Мы всегда видели всё по-разному. Но мы всегда оставались братьями. Я не хочу, чтобы это изменилось. Не из-за него. Не из-за кого бы то ни было.

Гнев в груди Виктора начал остывать, сменяясь горьким осознанием. Он смотрел на Адама, своего брата, который только что признался, что совершил нечто отвратительное, но делал это, руководствуясь своей собственной, искривлённой логикой защиты. Логикой, которую Виктор не принимал, но не мог просто отбросить.

– Я, возможно… погорячился, – тихо, пробиваясь через ком в горле, сказал Виктор. Он разжал кулаки, чувствуя, как дрожь уходит из пальцев. – Осуждать тебя перед магистрами… это было неправильно. Наши разногласия должны оставаться нашими. Не выносить их на суд… других.

Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, которое только что казалось непреодолимым.

– Я не считаю тебя солдафоном, Адам. Никогда не считал. Я знаю, что ты делаешь то, что считаешь правильным. Так же, как и я. Просто… – он с трудом сглотнул, – просто наше понимание «правильного» оказалось таким разным.

Адам кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

– Да. Разным.

Он протянул руку. Не для объятия – это было бы слишком просто и несвоевременно. Просто руку, ладонью вверх. Старый, детский жест, означавший перемирие после ссоры. Жест, который они использовали ещё тогда, когда их самые серьёзные разногласия касались видеоигр и последней конфеты. Виктор посмотрел на эту руку – сильную, со шрамами от тренировок, руку, которая только что нажала на спусковой крючок и оборвала жизнь.

Он медленно поднял свою и крепко сжал её.

– До Суда Дэвов неделя, – сказал Адам, отпуская его руку. – Нам нужно быть в форме. Обоим.

– Да, – согласился Виктор. – Обоим.

Они не нашли решения. Они не примирили свои взгляды. Рана была ещё слишком свежа. Но они зашили самый опасный разрыв – разрыв в доверии. Они снова были вместе. Два полюса одного целого. И теперь им предстояло пройти через зеркало, которое покажет, способно ли это целое выжить, или внутреннее напряжение разорвёт его на части. Они повернулись и пошли по аллее – не рядом, как раньше, но и не врозь. Два брата. Два паладина. Одна кровь.

Спустя неделю они стояли в том самом Зале Совета, но теперь его пространство преобразилось. Солнечный свет, что так насмешливо освещал их разбор полётов, теперь был торжественным и строгим. Он выхватывал из полумрака двадцать две молодые, напряжённые фигуры, выстроенные в безупречную шеренгу.

Они были облачены в парадные мантии Ордена – белоснежные, с серебряными застёжками и наплечниками, на которых пока не было никаких гербов или отличий. Ткань была тяжёлой и неудобной, словно напоминая о грузе ответственности, который им предстояло взвалить на себя. Смесь запахов , ладана и острейшего, животного страха, который двадцать два человека пытались скрыть за масками бесстрастия, делала воздух густым.

Виктор и Адам стояли рядом, как и положено братьям. Они не смотрели друг на друга. Прошлая неделя прошла в тяжёлом, натянутом перемирии. Они общались на тренировках, делились едой в столовой, но их разговоры были пусты и лишены прежней лёгкости. Но постепенно рана между ними становилась все меньше.

Перед ними, на невысоком помосте, с непроницаемыми лицами, стояли все магистры Академии в своих белых с золотом мантиях. В центре, чуть впереди других, находилась Инарис Ван Берген. В отличие от магистров академии, она надела обычный строгий костюм. Но над её головой сиял тот самый колючий, шипастый нимб, и его холодный свет казался сегодня ярче и суровее. Её взгляд, медленно скользя по шеренге, был подобен лезвию бритвы – он не осуждал, не ободрял, а лишь снимал с каждого слой за слоем, обнажая самую суть.

В зале звенела абсолютная тишина. Слышно было лишь сдержанное дыхание неофитов и отдалённый гул города за толстыми стенами. Каждый в этой шеренге за прошедшую неделю пережил свою личную битву. Кто-то – как Виктор и Адам – с собственными демонами и принципами. Кто-то – со страхом. Кто-то – с последними сомнениями в избранном пути. И теперь настал момент истины.

Брат Таргус сделал шаг вперёд. Его седая борода и морщинистое лицо казались воплощением многовековой мудрости и непреклонности.

– Неофиты Ордена, – его голос, обычно такой властный, сейчас звучал почти торжественно. – Вы стоите на пороге. За вами год учёбы, испытания и первые сражения. Впереди – итог вашего начала пути. Суд Дэвов.

Он обвёл их взглядом, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на сожаление.

– То, что вы увидите за Порталом, не будет похоже ни на что из пережитого вами. Это не проверка силы или знания заклинаний. Это испытание духа. Испытание воли. Испытание самой сердцевины того, что делает вас паладином. Некоторые вернутся… изменёнными. Запомните: то, что вы увидите, будет правдой. Той правдой, которую вы прячете ото всех, и даже от самих себя.

По шеренге пробежала сдержанная дрожь. Кто-то сглотнул. Кто-то незаметно осенил себя символом своего бога. Инарис не произнесла ни слова. Она просто подняла руку, и её нимб вспыхнул ослепительной вспышкой. Свет сконцентрировался перед ней, в нескольких метрах от шеренги неофитов. Воздух затрепетал, зазвенел, словно натянутая струна. Пахнуло озоном и чем-то древним, не принадлежащим этому миру – пылью забытых храмов и холодом межзвёздной пустоты.

Пространство начало искривляться. Сначала это было лишь марево, дрожание в воздухе. Потом появилась точка, которая стала стремительно расширяться, закручиваясь в спираль. Она была не чёрной, а цвета старого золота и тусклого серебра. Внутри неё клубились туманы, и чудились отблески чего-то огромного и непостижимого.

Портал был готов. Он висел в воздухе, беззвучный и величественный, как врата в иное измерение. От него исходила тихая, гнетущая мощь, которая заставляла учащённо биться сердца и сжимала горло.

– Шагните вперёд, – прозвучал голос Инарис. В нём не было ни приказа, ни просьбы. Это был просто факт. – И да пребудет с вами свет, который вы несёте в себе. Какой бы он ни был.

Наступила пауза. Казалось, никто не решался сделать первый шаг. Страх парализовал волю.

И тогда вперёд, чётким, решительным шагом, вышел Адам. Он не оглянулся на брата. Его взгляд был прикован к клубящемуся сиянию Портала. В его глазах горела готовность принять вызов. Любой вызов. Он шагнул в золотую спираль, и его фигура растворилась в сиянии без единого звука.

Его поступок сломил оцепенение. Один за другим, неофиты начали двигаться вперёд. Кто-то шёл уверенно, кто-то – почти на автомате, с остекленевшим взглядом.

Виктор видел, как его товарищи исчезали в свете. Он чувствовал, как его собственные ноги стали ватными, а ладони вспотели. Он смотрел на Портал и видел в нём не врата к силе, а зеркало, о котором говорила Инарис. Зеркало, в котором ему предстояло увидеть не только себя, но и тень поступка брата, и холодное одобрение системы, и свои собственные страхи оказаться недостаточно твёрдым, недостаточно решительным… или, наоборот, слишком твёрдым.

Он сделал глубокий вдох, выпрямил спину и шагнул вперёд. Он не был готов. Никто не мог быть готов к этому. Но отступать было некуда.

Он пересёк черту. Мир вокруг изменился. Зал, магистры, Инарис – всё исчезло. Его охватило ослепительное, беззвучное сияние, которое проникало сквозь веки, сквозь кожу, сквозь кости. Оно входило в него, заполняло его, искало в нём что-то. Последнее, что он почувствовал, прежде чем сознание поплыло, – была твёрдая, тёплая рука, сжимающая его ладонь. Адам. Он был где-то рядом. Они вошли вместе.

Когда сознание прояснилось, Виктор понял, что стоит. Не падает, не лежит, а стоит на твёрдой, но неведомой поверхности. Он медленно открыл глаза и на мгновение ослеп. Не от яркого света – свет здесь был ровным, мягким и исходил отовсюду сразу, не отбрасывая теней. Его поразило само пространство.

Они находились в зале, чьи масштабы и архитектура не поддавались человеческому описанию. Симфония из света, мрамора, который казался живым и испещрённым золотыми прожилками, и витражей, изображавших не сцены, а саму суть таких понятий, как «долг», «жертва» и «защита». Своды уходили ввысь на невероятную высоту, теряясь в сияющем тумане. Колонны, столь огромные, что у их основания мог бы разместиться целый дом, были покрыты резьбой, которая медленно, почти незаметно перетекала и менялась, словно дыхание. Кристально чистый воздух пах… ничем. Полной, абсолютной чистотой. И от этой чистоты в горле першило.

Тишина была оглушительной. Ни гула, ни шороха, ни биения собственного сердца. Лишь звенящая, немая гармония совершенства.

Он огляделся. Рядом стояли другие неофиты. Все двадцать два. Их парадные мантии казались тут грязными и убогими лохмотьями на фоне сияющего великолепия. Некоторые, как и он, замерли с открытыми ртами, безуспешно пытаясь осмыслить открывшуюся им картину. Один из парней, рослый орк, бессознательно потянулся рукой к ближайшей колонне, но так и не осмелился прикоснуться, словно боялся осквернить её.

Адам стоял неподалёку. Его скулы были напряжены, а взгляд, обычно такой уверенный, метался по залу, анализируя, оценивая угрозы и находя лишь подавляющее, безразличное совершенство. Он поймал взгляд Виктора, и в его глазах мелькнуло то же самое, что чувствовал Виктор – не страх, а полная, абсолютная растерянность.