Владислав Моисейкин – Хроники Алдоров. Горнило (страница 11)

Шло время. Шум в баре поутих, несколько посетителей разошлись, дворф за стойкой начал пересчитывать выручку, бросая на них нетерпеливые взгляды. Но они не замечали этого. Их мир сузился до липкого столика, двух почти пустых бокалов и пространства между ними, которое было наполнено тёплым, живым, нарастающим пониманием.

И Виктор всё сильнее осознавал, как ему хорошо рядом с ней. Глубокое, спокойное, уютное чувство. Как будто он, долгое время находившийся на сквозняке, наконец зашёл в тёплый, хорошо протопленный дом. Рядом с Эбби не нужно было быть Паладином, блестящим тактиком или хранителем света. Можно было быть просто Виктором. Немного занудным, но тем, кто он есть. И это принималось. Без условий. Без оценок.

– Кажется, нас выгоняют, – Эбби наконец заметила выразительный взгляд дворфа и смущённо хихикнула.

Виктор очнулся, словно от приятного сна. Он посмотрел на неё, на её смеющиеся глаза, на сбившуюся прядь волос, выбившуюся из косы, на её простую, честную красоту и его сердце сжалось от щемящего, ясного чувства.

– Да, пожалуй, – он улыбнулся. – Проводить тебя?

– А то. – Она легко вскочила на ноги и накинула свою простую куртку. – Мама будет волноваться, если я одна в это время по темным переулкам пойду. Хотя, – она с вызовом посмотрела на него, – с моим-то опытом общения с клиентами, я, наверное, и сама справлюсь.

– Не сомневаюсь, – рассмеялся Виктор, расплачиваясь за всех троих. – Но всё же позволь выполнить свой рыцарский долг.

Они вышли на ночную улицу. Воздух был прохладным и свежим после душного бара. Город затихал, лишь изредка где-то проезжала машина или слышались отдалённые шаги. Они шли рядом, и их плечи иногда почти касались друг друга. Молчание между ними уже не ощущалось неловким – оно было наполненным, удобным, словно они и так могли слышать мысли друг друга.

Виктор шёл и чувствовал, как с каждым шагом в нём крепнет странная, новая уверенность. Уверенность не в своей магии или боевых навыках, а в чём-то более важном. В том, что в этом суровом, сложном и часто жестоком мире нашлось для него место, где можно быть просто человеком. И это место было рядом с русоволосой девушкой с зелёными глазами, которая пахла машинным маслом, свежей травой и домом.

Когда они добрались до скромного пятиэтажного дома, где снимала квартиру Эбби, девушка ненадолго остановилась у подъезда. Фраза про маму была скорее привычной фигурой речи, отголоском старой заботы, уже несколько лет она жила совершенно одна, привыкая к самостоятельности и гордясь ею.

Помедлив под скупым светом уличного фонаря, она повернулась к Виктору. Её лицо было серьёзным, а в глазах плескалась смесь надежды и лёгкой тревоги.

– Может… хочешь зайти? – тихо спросила она, и её голос прозвучал неожиданно хрупко в ночной тишине. – На чай. Или… просто посидеть.

Виктор посмотрел на неё, на её фигуру, освещённую жёлтым светом, на твёрдый, но в чём-то беззащитный сейчас подбородок, на открытый, ждущий взгляд. Внутри него что-то ёкнуло, трепетное и тёплое. Он немного помедлил, не потому что сомневался, а чтобы продлить этот момент, полный тихого предвкушения. Затем его губы тронула мягкая, спокойная улыбка.

– Да, – так же тихо ответил он. – С удовольствием.

Эбби улыбнулась в ответ, и всё её лицо озарилось облегчением и счастьем. Она не сказала больше ни слова, просто протянула ему руку. Её пальцы, тёплые и уверенные, переплелись с его. Этот простой жест оказался красноречивее любых слов. Он был знаком доверия, приглашением в её личное пространство, шагом через невидимую границу, что так долго существовала между ними.

Они вошли в подъезд. Он был чистым, но обшарпанным, пахло средством для мытья полов и из соседней квартиры доносился приглушённый звук телевизора. Они молча поднялись на третий этаж. Эбби достала ключи, мелодично побрякивая ими, и открыла дверь.

Квартира оказалась небольшой, но уютной. В прихожей висела её рабочая одежда, на полке лежали технические журналы. Из гостиной доносился мягкий свет торшера. Воздух наполнял легкий аромат ванили и кофе, простыми, домашними запахами, которые так контрастировали с запахом пороха, озона и старых книг, окружавших Виктора в Академии.

– Проходи, располагайся, – сказала Эбби, снимая куртку и указывая на небольшой диван в гостиной. – Я сейчас… чай поставлю.

Она скрылась на крохотной кухне, и вскоре послышался знакомый звук включающегося чайника. Виктор остался стоять посреди комнаты, чувствуя себя одновременно неловко и невероятно правильно. Он огляделся. На полках стояло несколько книг, в основном по механике и сельскому хозяйству, но среди них он с удивлением заметил пару томов по истории магии и базовой теургии. На стене висели фотографии: Эбби с родителями, Эбби с подругами, и одна, пожелтевшая, где они втроем, ещё дети, сидят на той самой скамейке в парке, с мороженым в руках. Он улыбнулся, увидев её. Он бывал у нее в гостях очень часто, словно у себя дома, но только теперь, он словно взглянул на ее жилище по-новому.

Это был её мир. Простой, настоящий, лишённый пафоса и величия, но полный жизни и труда. И его сердце сжалось от нежности и какого-то нового, щемящего чувства принадлежности. Ему захотелось стать частью этого мира. Не героем, пришедшим с войны, а просто человеком, который возвращается домой.

Глава 6

Воздух в Дымящихся Пиках, обычно кристально чистый и острый, как лезвие, был мёртв. Он был тяжёлым, вязким и пропитанным сладковато-гнилостным смрадом, от которого слезились глаза и першило в горле. Высоко в царстве вечных снегов и скал, где даже редкий горный мох цеплялся за жизнь с берсеркским упорством, теперь простиралась полоса смерти.

Она начиналась у подножия отвесной скальной стены, где в самой породе зияла рана. Некротический портал. Это не было чистым, геометрическим разрывом реальности, какими обычно бывали магические проходы. Это была пульсирующая, живая язва на лице мира. Края её были неровными, рваными, словно плоть вырвана когтями гигантского хищника. Внутри клубилась непроглядная, зелено-чёрная муть, из которой сочился на землю поток густой, маслянистой скверны. Она ползла, впитываясь в камень, и там, где она проходила, оставался лишь потрескавшийся, безжизненный пепел. Древние, могучие сосны, росшие по склонам, стояли почерневшими, без единой хвоинки, их ветви тянулись к небу, как костлявые пальцы скелетов. Даже вечный снег вокруг почернел и истлел, обнажив мёртвый, потрескавшийся лёд. От всей долины веяло леденящим душу метафизическим холодом абсолютной, бессмысленной пустоты.

И перед этим апофеозом распада стоял строй.

Сорок фигур в тактических доспехах черно-красного цвета. Броня лишена украшений, вся её поверхность была подчинена одной цели, эффективности. На наплечниках, нагрудниках и наручах были выгравированы сложные рунические круги, которые сейчас мерцали ровным, яростным золотым светом. Светом, который отталкивал саму тень, исходящую от портала, создавая вокруг отряда невидимый, но ощутимый купол чистоты. Под забралами тактических шлемов скрывались лица паладинов. Не юношей, прошедших Суд Дэвов, а закалённых ветеранов, чьи глаза видели все ужасы, которые смертные могли создать на этой земле.

В центре строя, чуть впереди, стояла Инарис Ван Берген. На ней не было тяжёлых доспехов, лишь лёгкий, облегающий тактический костюм, но её присутствие было весомее любой брони. Её каштановые волосы, убранные в тугой узел, казалось, не шелохнулись в этом мёртвом воздухе. Над её головой сиял нимб похожий на миниатюрное, яростное солнце, испещрённое острыми, как бритва, шипами энергии. Его свет, агрессивный, он в буквальном смысле прожигал зеленую муть, исходящую от портала, с тихим, гневным шипением.

Она не двигалась. Её взгляд был прикован к пульсирующей ране в реальности. Её лицо застыло каменной маской, холодной, безраздельной ярости. Ярость хирургически точная, направленная на единственную цель, уничтожение.

– Стабильность портала падает, – её голос прозвучал без повышения тона, но каждый паладин услышал его так, словно она стояла рядом. Он был ровным, металлическим, лишённым всяких нот эмоций, кроме воли. – Волны каждые семьдесят три секунды. Готовьтесь к выходу тварей на гребне следующей.

Никто не дрогнул. Ни один шлем не повернулся. Сорок пар рук сжали рукояти оружия – кто-то держал штурмовые винтовки с примкнутыми штыками, пылающими священными огнями, кто-то – двуручные мечи, с лезвий которых стекал на снег жидкий свет, кто-то – жезлы, на вершинах которых уже начинали собираться сгустки сконцентрированной энергии.

– Помните цель, – продолжала Инарис, её глаза сузились, следя за клубящейся чёрной массой. – Мы не герои, пришедшие умирать с честью. Мы запечатаем этот разрыв. Ценой, которую потребует операция.

Она повернула голову, и её взгляд скользнул по строю. Она видела не солдат, а инструменты. Каждый, отточенный, готовый к работе.

– Первый клинок, вперёд, щиты на защиту заклинателей. Второй клинок, фланги, ничего не выпускайте. Хор, по моей команде, удар на подавление. Цепь не должна порваться. Ни при каких обстоятельствах.

По строю пронесся беззвучный, но ощутимый импульс готовности. Тихое, смертоносное принятие неизбежного. Они стояли на краю небытия, и их свет был единственным, что отделяло живой мир от всепоглощающей тьмы. Они не молились. Не прощались. Они просто ждали. Ждали, когда язва мира изрыгнёт тех, кого они должны были уничтожить. И в их молчаливой решимости было нечто более ужасающее, чем любой рёв ярости, абсолютная, безоговорочная готовность сделать свою работу.