Владислав Моисейкин – Хроники Алдоров. Дочь тишины (страница 4)

– Ничего. Я сама случайно уснула.

Её голосок был тихим, без эмоций. Не сердитым, не обиженным. Лишь очень усталым. Это было в тысячу раз хуже.

Она избегала смотреть прямо на мать, её взгляд скользил где-то по стене рядом.

– Привет, мам. Я пойду к себе в комнату.

Она развернулась, чтобы уйти. Её маленькие босые ноги зашуршали по половицам, направляясь в длинный коридор, ведущий в самую дальнюю часть дома – в её спальню и игровую, отделённую от материнской части двумя капитальными стенами и тамбуром.

«Не уходи. Останься. Просто посиди там, на диване, а я здесь, у двери. Мы можем помолчать вместе». Мысли пронеслись вихрем. Но Кейт не произнесла их вслух. Вместо этого, прежде чем дочь скрылась в коридоре, она выдохнула, вложив в слова всю накопленную за день, за месяц, за годы немую нежность, всю надежду, которая умирала и вновь тлела в её душе:

– Я тебя люблю, милая.

Слова повисли в воздухе прихожей. Варда не обернулась. Не ответила. Она просто исчезла в темноте коридора. Шаги затихли. Потом донёсся отдалённый щелчок замка её комнаты.

То ли не услышала. То ли, проснувшись в боли, не захотела отвечать. А возможно, её сознание всё ещё было в полусне, в тумане, где слова теряют смысл.

Кейтлин осталась стоять у стены. Она медленно сползла по ней, опустилась на корточки, уткнув лоб в колени. В горле стоял ком. Она сжала веки, заставляя себя не плакать здесь, на этом месте. Через несколько минут, собравшись, она поднялась, прошла на кухню.

Кухня была маленькой, стерильно чистой. Она открыла холодильник, взяла одну банку дешёвого, крепкого пива – единственное, что позволяла себе из слабостей. Не для удовольствия. Скорее, чтобы забыться и поскорее вырубиться.

Она прошла обратно в гостиную, обходя диван широкой дугой, и рухнула в старое кожаное кресло в углу, самое дальнее от места, где спала Варда. Телевизор всё ещё бубнил. Она взяла пульт, начала механически переключать каналы. Мелькали новости о подписании новых протоколов о разоружении, реклама магически-усиленных стиральных порошков, ток-шоу с участием политологов-орков. Мир, кипящий жизнью, чуждой ей.

Она открыла банку. Горьковато-холодная жидкость обожгла горло. Сделала несколько больших глотков, почти не чувствуя вкуса.

Пальцы снова нажали кнопку. И вдруг экран заполнился знакомыми, упрощёнными, нарисованными вручную образами. Старый, чёрно-белый детский мультфильм. О путешествии маленького лисёнка в поисках друзей. Музыка – наивная, чистая, с характерным потрескиванием старой плёнки.

Кейт замерла. Банка застыла на полпути ко рту. Этот мультфильм. Она знала его. Каждый кадр, каждую ноту. Его показывали по единственному государственному каналу в её детстве, в приюте. А потом… потом его любил смотреть её отец. Не родной, которого она не помнила. Тот, кто взял её, странную, тихую девочку, из приюта, пытаясь дать ей хоть какую-то семью. Он был простым слесарем, без магических зачатков. Они сидели вдвоём на потёртом диване в его маленькой квартирке, пахнущей и табаком, и смотрели эти бесконечные повторы. Он смеялся над глупым волком, она улыбалась, прижавшись к его боку. Её аномалия была ещё слаба, неразвита, и он, обычный человек, её не чувствовал. В те полчаса она была просто ребёнком.

И вдруг что-то внутри оборвалось. Давление, копившееся годами, сжатое в тиски военной дисциплиной, необходимостью быть каменной для дочери, леденящим ужасом на каждой операции, – всё это вновь прорвало тонкую плотину.

Первая слеза скатилась по щеке медленно, словно не веря своему существованию. Потом вторая. Потом они хлынули потоком, беззвучно, не искажая лица. Она не всхлипывала, не рыдала. Она просто сидела, уставившись в экран, не меняя выражения лица, по которому текли слёзы, горькие и солёные, как вода из глубинного источника, пробившего скалу.

Она ругала судьбу, которая взяла девочку с красивым голосом и превратила её в монстра. Которая дала ей любовь, а потом сделала каждое её проявление пыткой для любимого существа. Которая отняла единственного человека, рядом с которым она могла расслабиться, и оставила ей лишь фотографию в шкафчике.

Невозможность обнять дочку. Просто так. Взять на руки, когда та упала и разбила коленку. Прижать к себе, когда холодно или страшно. Погладить по волосам перед сном. Простые, ежедневные чудеса, доступные любому родителю на планете, для неё были запретными, отравленными плодами.

И то, кем ей приходится быть. Машиной. «Тишиной». Агентом ТН-951. Исполнительницей, чьи руки впитывали отзвуки чужих предсмертных хрипов. Она чувствовала, как эта роль въедается в неё, как ржавчина, меняя что-то в самой основе. Страх, что однажды она посмотрит в зеркало и не увидит там Кейт, а увидит только плоскую маску машины с пустыми глазами.

Эти слёзы. Они были её спутником почти каждый вечер. Тихими, тайными, выжимаемыми из себя в темноте. Казалось, за всю оставшуюся жизнь она не сможет выплакать все океаны слёз, что бушевали в ней за маской постоянного безразличия и военной выправки. Этот внутренний океан был бездонным, солёным, как воды северного моря, и таким же холодным.

На экране лисёнок благополучно миновал мост, заиграла победная мелодия. Банка пива в её руке была пуста. Слёзы постепенно иссякли, оставив после себя пустоту ещё более глубокую, чем прежде, и знакомую, тупую тяжесть за глазами.

Она не двигалась. Сила, покинувшая её вместе со слезами, так и не вернулась. Веки стали тяжёлыми. Мерцание экрана, знакомые образы детства, на которые больше не было сил смотреть, действовали как снотворное.

Так она и уснула. Сидя в кресле, с пустой банкой на коленях, под бессменный, убаюкивающий гул телевизора, в комнате, где повисло одиночество и медленно тающая в воздухе боль. Сон не был милостью. Лишь временное отключение. Завтра снова будет «ТН-951, готовьтесь к высадке». Завтра снова будет тоненький голосок из-за двери: «Привет, мам», бесконечная, вымощенная виной и холодной сталью дорога. Но сейчас, на несколько часов, ей было позволено не чувствовать ничего.

Глава 3

Утро принесло ломоту в костях. Кейт пришла в себя с ощущением, будто её тело собрали из ржавых, плохо подогнанных деталей. Шея затекла, отдавая тупой болью в затылок, спина ныла от неудобной позы в кресле. Холодный синий свет уличного фонаря пробивался сквозь открытые шторы, освещая пылинки, кружащиеся в воздухе. Телевизор тихо шипел «белым шумом» на пустом канале.

Она медленно распрямилась, кости затрещали. Взгляд упал на наручные часы. Пять сорок пять. Ещё есть время добраться до базы, но нет времени, чтобы как следует привести себя в порядок, принять душ, смыть следы вчерашних слёз и пива. Ощущение липкой нечистоты кожи и спутанных волос было неприятным, но привычным. В её мире роскошь утреннего ритуала давно стала непозволительной.

Она вяло поднялась, прошла на кухню, на автомате включила чайник. И тут её взгляд упал на кухонный стол.

На чистой вытертой поверхности лежал листок, вырванный из тетради в клетку. Детский, немного неровный почерк: «Мама, доброе утро. Я в школу ушла пораньше. Зайду за Милли. Я оставила тебе кусочек запеканки». Рядом, на тарелке, прикрытой другой, такой же, действительно лежал аккуратный квадратик картофельной запеканки. А внизу записки было нарисовано маленькое старательно выведенное сердечко.

Кейтлин печально улыбнулась. Уголки её губ просто дрогнули, смягчив на мгновение жёсткую усталую маску. Это больше походило на луч слабого зимнего солнца, пробившийся сквозь толщу облаков. Несмотря на все сложности, на дистанцию, молчание прошлого вечера, Варда старалась. Она выражала свою любовь доступными ей способами: записками, рисунками, оставленной едой. Возможно, это была лишь игра, попытка поддержать мать, сделать вид, что всё в порядке. Но для Кейт эта маленькая бумажная частичка нежности была важнее всех наград и благодарностей от командования. Словно ниточка, связывающая её с миром живых, где существует «доброе утро».

Она быстро разогрела запеканку в микроволновке, выпила стакан крепкого, чёрного чая, съела завтрак, стоя у стойки. Еда была пресной – её вкусовые рецепторы давно притупились, – но она чувствовала теплоту и смысл, вложенный руками дочери.

Не переодеваясь, она накинула сверху парку, натянула шапку и ботинки и вышла из дома.

Погода ничуть не изменилась. Тот же леденящий до костей мороз, тот же плотный колючий воздух. Разве что стало немного светлее: из кромешной черноты ночь перешла в состояние угрюмых свинцово-серых сумерек, которые будут длиться до полудня. Снег скрипел под ногами с тем же безрадостным звуком. Она шла по знакомой дороге, и мысли её, обычно хаотичные по утрам, сегодня были приглушены усталостью и остаточным теплом от записки.

На КПП базы «Вепель» её пропустили без слов, наградив лишь кивком. Она прошла в свой подземный блок, намереваясь хоть умыться ледяной водой и попытаться привести волосы в порядок. Но едва она зашла в свою камеру, замигал индикатор на стационарном рабочем телефоне, вмонтированном в стену. Редкий, тревожный сигнал – короткие повторяющиеся гудки, означавшие срочный вызов на брифинг.

Кейт вздохнула, сжав переносицу пальцами. Жалость к себе, мимолётная и слабая, мелькнула в сознании: «Хоть бы душ принять дали». Но это было бессмысленно. Приказ есть приказ. Она сбросила верхнюю одежду на табурет и вышла обратно в коридор.