Владислав Моисейкин – Хроники Алдоров. Дочь тишины (страница 3)

Она взяла лоток, вернулась в свою камеру, села за стальной стол. Ела медленно, методично, не ощущая вкуса. Казалось, звук её вилки о пластик был единственным звуком во Вселенной.

После еды она подошла к единственному предмету в комнате, который не принадлежал армии. Небольшому, зелёному, потёртому шкафчику для одежды. Он стоял в углу, привинченный намертво к полу.

Кейтлин открыла его. Внутри висела её собственная, гражданская одежда: простые джинсы, пара свитеров, тёплая куртка. На верхней полке лежали две вещи. Первая – маленькая, тщательно собранная модель звездолёта из полированной латуни. Вторая – фотография в тонкой пластиковой рамке.

Снимок был не цифровой, еще отпечатанный на бумаге, уже пожелтевшей по краям. На нём трое. Она, лет восемь назад. Улыбка на её лице выглядела чужой, неумелой, но настоящей. Волосы распущены. Она обнимала мужчину – высокого, светловолосого, с ясными серыми глазами и шрамом над бровью. Роберт Стоунвел. Между ними, на руках у отца, сияла крошечная, пухлощёкая девочка с парой первых белых зубов в беззубой улыбке. Варда.

Кейтлин провела подушечкой большого пальца по стеклу, по линии его плеча, по радостной мордочке дочки.

Он был её сослуживцем. Пилотом скоростного джета-разведчика. И он родился без единой толики магии. Её аура не давила на него, не вызывала тошноты или мигрени. Для него она не была «Тишиной». Просто Кейт. Её странность свела их вместе в этом мире, построенном на чуде. Это была тихая, простая любовь двух людей, которые никому не мешали. Потом родилась Варда. И сразу – ещё в родзале – стало ясно. Девочка плакала не так, как другие младенцы, когда Кейт пыталась взять её на руки. Тихий, жалобный, болезненный плач. Педиатр-эльф, осматривавший ребёнка, побледнел и едва устоял на ногах, лишь приблизившись к матери. Диагноз был ясен: у Варды был врождённый, мощный магический потенциал. Наследие далёких предков по отцовской линии, дремавшее в нём самом, но ярко вспыхнувшее в дочери. Естественное состояние Кейтлин причиняло ребёнку физическую боль.

Их маленькая вселенная, построенная на взаимном утешении в странности, дала трещину. Роберт пытался шутить, находить решения. Он улетал в опасные рейды, страаясь заработать немного больше, возвращался, строил планы. Он говорил: «Мы справимся. Мы найдём способ. Она наша девочка».

Потом его не стало. Глупая, случайная техническая неисправность в верхних слоях атмосферы. Взрыв. От его тела, от того, чьи руки были для Варды единственной безопасной гаванью, остался лишь небольшой, обугленный кусочек плоти, найденный спасателями в тундре. Опознали только по генетическому сканированию, усиленному магией.

Он оставил ей двойное наследство: любовь, которая теперь жгла изнутри, как раскалённый уголь, и дочь, которую эта любовь калечила.

Кейтлин положила фотографию обратно на полку, рядом с моделью звездолёта. Достала одежду и закрыла шкафчик. Щелчок замка прозвучал громче, чем грохот пулемёта.

Она надела свой гражданский свитер, толстую зимнюю парку, шапку, варежки. Вышла из блока. Коридоры были пусты. Она поднялась на поверхность через отдельный, редко используемый выход – бетонную будку с тяжёлой дверью, открывающейся прямо в сугроб.

На улице стояла кромешная тьма, нарушаемая лишь редкими одинокими фонарями, отбрасывающими жёлтые, дрожащие круги на утрамбованный снег. Мороз, острый и сухой, схватил за лицо. Минус тридцать, не меньше. Воздух обжигал лёгкие.

База «Вепель» не являлась городом. Только скопление низких, угрюмых бетонных коробок, ангарных укрытий и вышек с ретрансляторами, затерянное в бескрайней, плоской тундре. Никаких признаков гражданской жизни. Ни магазинов, ни баров, ни кинотеатров. Даже название было насмешкой – «Вепель» означало на старом бергенском наречии «зимний ветер». Здесь жили и работали военные, инженеры, учёные, занятые в особых проектах.И она.

У Кейт была машина – старый, но надёжный внедорожник, стоявший в общем гараже. Но она не пошла к гаражу. Она засунула руки в карманы, опустила голову от ледяного ветра и пошла пешком. Дорога к её дому занимала пятнадцать минут, тишины, холода и собственных мыслей.

Мысли эти были старыми, отполированными, как гладкие речные камни.

Вся эта работа, превращавшая её в машину для убийства, была вынужденной мерой. Цепочка простой, жестокой логики. Её дар делал её изгоем в обычном мире. Здесь, в этой ледяной пустоши, её странность была обращена в оружие. Она была нужна. За это платили. Деньги – единственная валюта, которая позволяла обеспечить Варде безопасность, питание, обучение у редких, толерантных к её состоянию военных преподавателей, дом с отдельной, максимально удалённой от матери комнатой. Это была сделка с дьяволом, где она отдавала свою человечность, чтобы её дочь могла оставаться человеком. Чтобы та, кто не могла вынести её прикосновения, хотя бы не знала голода, холода и страха перед миром, который боится и ненавидит её мать.

Она шла по пустынной, заснеженной дороге, и в голове, под вой ветра, звучал старый, почти забытый мотив. Она когда-то пела. В другой жизни, до армии, до Роберта, до Варды. В общежитии, на домашних вечеринках с давно забытыми друзьями. Ей говорили: «У тебя голос, Кейт. Ты должна петь». Это было неловко, но приятно. Ее единственный дар, который приносил другим радость, а не боль.

Но судьбе, видимо, было угодно иное. Не создавать красоту, а уничтожать её. Не исцелять, а калечить. Она стала ошибкой природы, аномалией. И если уж быть аномалией, то хоть полезной для чего-то большего, чем собственное прозябание. «Хоть на службе своей стране», – думала она, глядя на тёмный силуэт водонапорной башни, единственной высотной точки Вепеля. Но и это всего лишь ложь. Она служила не стране, а системе. Системе, которой был нужен её специфический ужас. И она была достаточно умна, чтобы это понимать, и достаточно сломлена, чтобы не сопротивляться.

Впереди, в конце прямой как стрела дороги, показались огоньки. Небольшой жилой квартал для семейного состава. Домики-коробочки, похожие на детские рисунки: треугольная крыша, квадратное тело, труба. В её окне, на краю посёлка, горел свет. Дежурный, тусклый. Варда, наверное, уже спала. Няня-автомат, которую Кейт купила на последнюю премию, должна была напоминать дочери о времени отхода ко сну.

Она замедлила шаг. Эти последние сто метров всегда давались тяжелее всего. Порог, за которым кончалась солдат-машина ТН-951 и начиналась мать, которая не могла обнять своего ребёнка. Она сделала глубокий, обжигающий холодом вдох, выровняла плечи и пошла к дому, к тому единственному месту во всём враждебном мире, где её ждали, несмотря ни на что.

Кейтлин толкнула тяжёлую утеплённую дверь, преодолевая сопротивление уплотнителя, и шагнула в узкий тамбур. Дома как обычно тихо. Только слабое гудение котла отопления где-то в глубине дома. Она сбросила на деревянную вешалку парку, шапку, сняла валенки, поставила их на специальный поддон для тающего снега. Дом пах старым деревом, слабым запахом воска для полов. Чистотой, в которой, словно, не было жизни.

Она сделала шаг из тамбура в прихожую, собираясь пройти на кухню, выпить стакан воды и, как всегда, проверить камеру наблюдения в комнате Варды на мониторе в зале.

И тут услышала звук.

Слабый, подавленный вскрик – короткий, резкий выдох, перехваченный болью. Он донёсся из гостиной.

Ледяная молния пронзила Кейт. Она замерла на месте, удары сердца отдавались в горле. Взгляд метнулся к разомкнутым дверям гостиной. Тусклый, мерцающий свет телевизора рисовал на потолке движущиеся цветные тени.

Она резко двинулась, почти побежала к проёму, и боль в голосе дочери обрела физическую форму. Варда лежала, скрючившись, на большом диване, укрытая пледом. Девочка дёргалась в полудреме, её лицо, освещённое синим светом экрана, было искажено гримасой. Её худенькое тело вздрагивало от каждого неосознанного импульса. Она засиделась перед телевизором, уснула, и аура матери, вернувшейся и подошедшей слишком близко, накрыла её волной тошнотворной, глухой боли, проникшей даже в сон.

Кейт отпрыгнула назад, как от удара током. Она отскочила в прихожую, за линию, которую мысленно провела когда-то на полу – условную границу безопасной дистанции. Она прижалась спиной к холодной стене, сжав кулаки, заставляя себя дышать ровно, сжимая своё поле, свою проклятую «пустоту» внутрь, к самому позвоночнику, пытаясь сжать невидимый радиус до минимума. Это было мучительно, как удержание неподъёмного веса на растянутых мышцах.

Стоны в гостиной прекратились. Судорожные движения под пледом затихли. Наступила тишина, нарушаемая лишь бессмысленно-весёлой музыкой из мультфильма.

Через минуту в дверном проёме появилась Варда.

Девочка была бледной, как полотно. Её большие голубые глаза, обычно ясные, сейчас стали мутными от недавнего сна и перенесённой боли. Длинные, светлые, как у матери, волосы растрепались и прилипли ко лбу и щекам. Она стояла, обняв себя за плечи, в пижаме с рисунком звёздочек, выглядела хрупкой и несчастной.

– Прости, дочка. Виновата, – голос Кейт прозвучал хрипло, сдавленно. В этих словах звучала вся её накопленная боль вины.

Варда лишь махнула рукой, отгоняя это ненужное извинение.