Владислав Маркин – ЛИМБ (страница 3)
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но голос застрял в горле.
Тимур открыл глаза на скамейке огромного вокзала. Вокруг серый туман, люди бредут в никуда.
ГЛАВА 2. БИЛЕТ БЕЗ ОБРАТНОЙ ДОРОГИ
Тимур сидел на скамейке и смотрел на людей. Они брели в никуда — бесконечная вереница серых теней, которые не замечали друг друга. Старик с седой бородой, женщина с ребёнком, мужчина в рваной рубашке. Они проходили мимо, не глядя на Тимура. Их лица были пустыми, как стены этого вокзала. Глаза смотрели в одну точку — в проём, за которым была только тьма.
Тимур попытался встать. Ноги не слушались — они были ватными, будто он спал сутки. Только через усилие, вцепившись в край скамейки, он поднялся. Дерево скрипнуло под его пальцами. Он стоял, покачиваясь, и смотрел на свои руки. Они дрожали. Мелкая дрожь пробегала по пальцам, по запястьям, по всему телу. Холод. Он не чувствовал холода кожей — он чувствовал его нутром, глубоко внутри, там, где раньше было тепло.
Он сделал шаг. Потом второй. Ноги слушались с трудом, но он двигался. Он подошёл к старику с седой бородой, который сидел на соседней скамейке. Старик смотрел в стену и не моргал. Его глаза были открыты, но в них не было жизни — только серость, как во всём этом мире.
— Эй, — сказал Тимур. Голос хрипел, будто он не пил несколько дней. — Ты слышишь меня?
Старик не ответил. Он просто сидел, сжимая в руке бумажный билет. Тимур наклонился и заглянул в билет. Там было имя: "МИХАИЛ ПЕТРОВ". Бумага была старой, пожелтевшей, с ободранными краями.
— Михаил, — позвал Тимур. — Ты слышишь?
Никакой реакции.
Тимур коснулся плеча старика. Кожа была холодной, как лёд. Но старик дышал — грудь медленно поднималась и опускалась. Он был жив. Или почти жив. Что-то среднее между жизнью и смертью. Тимур отдёрнул руку. Ему стало не по себе от этого холода.
Он пошёл дальше. Мимо него проходили люди, но они не замечали его. Они шли, опустив головы, и смотрели только под ноги. Тимур попытался остановить женщину с ребёнком. Он встал у неё на пути, но она прошла сквозь него. Буквально сквозь него. Тимур почувствовал, как её тело проходит через его — холодное, невесомое. Он отшатнулся и ударился спиной о колонну.
— Что за чертовщина? — прошептал он.
Он стоял, прижавшись к колонне, и смотрел на бесконечный поток теней. Они не обращали на него внимания. Они не обращали внимания друг на друга. Они просто шли. Без цели. Без надежды. Без конца.
Тимур перевёл дыхание. Глубоко вдохнул. Воздух был холодным и сухим, без запаха. Он не чувствовал ничего. Ни горелого хлеба, ни дождя, ни пота. Только пустота.
Он пошёл дальше. Его шаги гулко отдавались в тишине вокзала. Он прошёл мимо высоких арочных окон, за которыми было серое небо — без солнца, без облаков, без звёзд. Просто серость. Бесконечная, как этот вокзал.
Тимур остановился перед огромным табло. Оно висело под потолком и светилось тусклым серым светом. На нём бежали строчки — имена и даты. Тимур подошёл ближе и прочитал:
"АННА КРЫЛОВА — 03.04.1985"
"СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВ — 12.11.1987"
"КРИСТИНА..."
Он не дочитал — буквы исчезли, заменились другими. Табло обновлялось постоянно, как расписание поездов. Но поездов не было. Не было ни гудков, ни стука колёс. Только тишина.
— Как это работает? — спросил Тимур вслух.
Ответа не было.
Он отошёл от табло и побрёл дальше. Он ходил по вокзалу, искал выход, но стены были повсюду — высокие, серые, без дверей. Только один проём — чёрный тоннель. Он вёл в никуда. Тьма, которая не рассеивалась.
— Это всё сон, — сказал Тимур. — Я сплю. Меня сбила машина, я в коме, и это просто галлюцинации.
Он зажмурился. Сильно. До боли. И открыл глаза. Ничего не изменилось. Серый вокзал. Серые люди. Серый туман.
— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет...
Он закричал. Громко, так, что в горле запершило. Крик разнёсся по залу, ударился о стены и затих. Никто не обернулся. Люди продолжали идти, не замечая его.
Тимур опустился на колени. Его тело дрожало. Он чувствовал, как воздух вокруг него становится плотнее, холоднее. Туман поднимался выше, касался его груди, его лица.
— Это не сон, — сказал он сам себе. — Это реальность. Я умер.
Он поднял голову. Вокруг него сновали люди. Они не видели его. Они не слышали его. Они были призраками, а он стал одним из них.
Тимур встал. Его ноги дрожали, но он удержался. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль. Не сильная, но ощутимая. Значит, он ещё чувствует. Значит, он ещё не потерял себя.
Он пошёл дальше.
Прошло время. Час, два, день. Тимур не знал. Он бродил по вокзалу, пытаясь найти ответы. Он разглядывал лица людей, читал имена на билетах, смотрел в их пустые глаза. Никто не отвечал ему. Никто не замечал его.
И вдруг он заметил что-то. В углу зала, за колонной, стоял человек, который не двигался в потоке. Он стоял и смотрел на Тимура. Высокий, худой, в старом сюртуке с медными пуговицами. Его лицо было изрезано морщинами — сотни линий, будто кто-то рисовал карту времени. Глаза были чёрными, без белков. В них не было зрачков. Только тьма.
Тимур замер. Сердце колотилось, хотя он не чувствовал его. Он смотрел на незнакомца, а незнакомец смотрел на него. Не двигался. Не дышал. Просто стоял.
— Кто ты? — спросил Тимур.
Незнакомец не ответил.
Тимур сделал шаг вперёд. Потом второй. Он шёл к нему, пробираясь сквозь толпу теней. Люди расступались перед ним, но не замечали его. Они просто уступали дорогу, как вода уступает дорогу камню.
Тимур остановился в метре от незнакомца. Он смотрел в его чёрные глаза и чувствовал, как холод проникает в его тело. Холод, который шёл от незнакомца. Он был холоднее льда. Холоднее смерти.
— Ты умер, парень, — сказал незнакомец. Голос был старым, хриплым, будто он не пил воды несколько столетий. — Ты умер, и теперь ты здесь.
Тимур отшатнулся. Он хотел закричать, но голос застрял в горле. Он смотрел на незнакомца и не мог пошевелиться. Его тело было парализовано страхом.
— Кто ты? — прошептал он.
— Я тот, кто провожает души, — ответил незнакомец. — Проводник. Я здесь для того, чтобы объяснить тебе правила. Хотя... правила просты.
— Это ад? — спросил Тимур. — Я в аду?
Проводник усмехнулся. Сухо, беззвучно. Только его губы дрогнули.
— Это Лимб, парень. Пограничье. Между жизнью и смертью, между раем и адом. Ты умер, но ты ещё не ушёл. Ты здесь, потому что твоя душа не знает, куда ей идти.
— У меня нет души, — отрезал Тимур. — Я не верю в это.
Проводник смотрел на него с любопытством. Как учёный на странный экспонат.
— Это не важно, веришь ты или нет. Важно, что ты здесь. И пока ты здесь — тебе нужно выбрать.
— Выбрать что?
Проводник поднял руку и указал куда-то вдаль. Там, в сером тумане, открывались туннели. Тимур насчитал их семь. Каждый был одинаковым — тёмным, без света. Но разной высоты. Первый — низкий, почти подземный ход. Второй — широкий, как вокзальный переход. Третий — изогнутый. Все они уходили во тьму.
— Видишь? Семь туннелей. Семь испытаний. Ты должен пройти их все. Каждое — это часть твоей жизни. Если ты пройдёшь их с честью — ты попадёшь в Рай. Если нет...
— Я попаду в Ад? — перебил Тимур.
Проводник покачал головой.
— Если нет — ты останешься здесь навсегда. Ты сотрёшься. Станешь как они, — он кивнул на людей, которые брели в никуда. — Вечный пассажир, который никогда не уедет.
Тимур посмотрел на людей. Старик с бородой, женщина с ребёнком, мужчина в рваной рубашке. Они не двигались. Они просто ждали. Минуты, часы, годы — это не имело значения. Они стали частью Лимба.
— Сколько времени я здесь? — спросил он.
— Времени здесь нет, — ответил Проводник. — Может быть, минута. Может быть, вечность. Время здесь — это количество твоих шагов.
Он протянул Тимуру бумажный билет. Старый, пожелтевший, с одним словом: "ТИМУР".
— Возьми. Это твой пропуск.
Тимур колебался. Он смотрел на билет и чувствовал, как от него исходит холод. Такой же холод, как от Проводника. Как от людей. Как от всего этого мира.
— Бери, — повторил Проводник. — Ты не сможешь пройти испытания без него.
Тимур взял билет. Бумага была холодной, как лёд. И в тот момент, когда он коснулся её, он увидел вспышку. Сцену из детства.
Ему пять лет. Он сидит на полу в комнате, пахнущей перегаром и кислым молоком. Обои жёлтые, с цветами. Мать в углу, пьяная. Она плачет и говорит: "Я не могу, Тим. Я не могу быть твоей мамой. Ты меня отягощаешь". Она уходит. Дверь закрывается. Тимур сидит один. Он хочет плакать, но не может. Он смотрит на свою руку — маленькую, худую, с синяком от падения — и сжимает её в кулак.