Владислав Коледин – В тени Отчизны. Имя Первое (страница 5)
Мельников обвёл аудиторию пронзительным взглядом. Тишина была теперь иной – осмысленной. Слушатели впитывали каждое слово, переваривая нюансы услышанной морали. Андрей заметил, как кивает сам себе Тарасов – женатый однокурсник: видимо, для него тема верности была особенно личной. А в соседнем ряду как-то странно заскрипел холостой Савин: вероятно, воодушевился тем, что служба, оказывается, не исключает романов. У каждого эти слова отзывались по-разному, но равнодушных не было.
Подполковник вздохнул и сделал несколько шагов к своему столу, завершая разговор. Его лицо снова стало строго собранным.
– Подведу итог: без необходимости по бабам ходить нечего. Это слабость. А слабость – роскошь, которую разведчик позволить себе не может. Но если для дела нужно «очаровать» объект – сделаешь и это. Если для легенды нужно иметь подругу или мужа – пожалуйста, это часть работы. И не просто можно, а нужно. Потому что главное для нас – долг перед Родиной. Всё остальное – можно пережить.
Когда занятие подошло к концу, слушатели выходили из аудитории молчаливыми, погружёнными в раздумья. Андрей тоже вышел на прохладный воздух академического двора, чувствуя, как в голове постепенно укладывается услышанное. Вечернее небо над деревьями темнело, загорались редкие звёзды. Он подумал о своём отце – легендарном в закрытых кругах разведчике, женатом на его матери четверть века – и поймал себя на том, что никогда не слышал от него подобных уроков.
Вот и сейчас Андрей вновь перебирал в памяти те слова подполковника. Лёжа в темноте на своей узкой кровати, он смотрел в потолок, но перед его мысленным взором снова стояла та аудитория и Мельников у доски. И снова звучал спокойный, уверенный голос: «Слабость – роскошь, которой разведчик позволить себе не может». Верность в большом начинается с верности в малом.
…И уже глядя в темноту, Андрей попробовал мысленно провести линию: «жена – семья – служба». Линия не складывалась в прямую; получалась фигура с острыми углами. Если жена будет – сможет ли он нести ей только свет, не показывая теней? Выдержит ли этот человек его немоту, эту прирученную необходимость не отвечать на половину простых вопросов: «Где был? С кем? Почему?» И сможет ли он сам не подменить любовь ремеслом? Не «продавить» ситуацию дома вопросами с закрытой развилкой, не «зеркалить» интонацию в споре, не ставить якоря и не подстраивать выводы. «Памятка №7» всплыла сама собой.
А что, если оперативное «сближение» станет частью задания? Он честно спросил себя: выдержит ли такую двойную бухгалтерию совести?
Андрей понял это лишь теперь: ему нужен дом – как тихая гавань, где не спрашивают лишнего и не отвечают слишком подробно. И если когда-нибудь у него будет жена – ей придётся научиться жить в этом формате: верить без отчётов, любить без протоколов.
Мельников был прав: верность – вещь неделимая. Ты или несёшь её целиком, или в самый плохой день она рассыпется где угодно – в постели на конспиративной квартире или в отеле. И если уж срываешься, то сорвёшься там, где тонко. А тонко – там, где позволил себе искушение и назвал его «маленьким».
Он перевернулся на бок и подтянул одеяло. В комнате пахло утюженной тканью, лесом за окном и ароматерапией соседа по комнате – Воробьёва. Андрей закрыл глаза. Если судьба пошлёт ему любовь – он примет её всерьёз и до конца. Но сначала – служба. А всё остальное – когда сможешь не предать ни её, ни себя.
Это субботнее майское утро выдалось особенным – начинался последний экзамен первого года обучения. Каждому предстояло выполнить практическое задание, на которое отводилось три недели, чтобы доказать, что усвоено всё, чему они научились. Это был экзамен не столько знаний или навыков, сколько их сути – способности применять полученное на уроках в реальных условиях. Провалить его никто не имел права. Ценой поражения могло быть отчисление.
Андрей стоял перед дверью учебной аудитории. Внутри него боролись сразу страх и уверенность. Страх был естественным спутником любого серьёзного испытания. А уверенность родилась из всех прошедших месяцев труда. Андрей знал, что выложился на полную. Он пережил бессонные ночи, сомнения, волнения, моменты, когда хотелось всё бросить и спать часов эдак тридцать подряд. Но как бы ни было тяжело, мысль подать рапорт и уйти из Академии не приходила ему в голову ни разу. Каждое утро он буквально заставлял себя подняться с постели усилием, которое люди называют «силой воли». Хотя на деле, как шутил сам Андрей, это просто работа мышц пресса и спины. Он улыбнулся этой мысли. Да, вставать по утрам порой было настоящим подвигом. Особенно в те дни, когда за окном ещё кромешная тьма и снег стучит в стекло, заманчиво приглашая остаться под тёплым одеялом. Но каждый такой день становился ещё одним кирпичиком в фундаменте его будущего. И теперь, стоя здесь, перед этой дверью, он чувствовал, что все усилия были не напрасны.
Он сделал глубокий вдох в три этапа с короткой задержкой – личный приём, помогавший ему собраться с мыслями. Напряжение чуть отпустило, мысли прояснились. Андрей вспомнил слова преподавателя, прозвучавшие ещё в начале учебного года: «Экзамен – это не враг. Настоящий враг даже не даст тебе шанса сдавать экзамен».
Андрей шагнул внутрь, выпрямив плечи, и прошёл к своему месту. Весь страх остался снаружи. Плотные тёмно-зелёные шторы на окнах почти не пропускали солнечный свет. Официально-серые стены и ряды аккуратно выстроенных парт лишь усиливали впечатление от важного момента. Слушатели уже сидели по местам, молча переглядываясь в ожидании.
Дверь аудитории без предупреждения распахнулась, и внутрь быстрым шагом вошёл их куратор – полковник Вдовин. Высокий, мощный мужчина с коротко стриженными чёрными «соль с перцем» волосами. Его пиджак был идеально выглажен, а и без того безупречные ботинки начищены до зеркального блеска. Вдовин прошествовал к кафедре, бросив на присутствующих быстрый взгляд.
– Товарищи слушатели! – громко скомандовал дежурный.
Все разом вскочили и замерли по стойке «смирно».
– Добрый день, товарищи, – проговорил Вдовин своим низким, уверенным голосом. – Вольно.
Слушатели выдохнули, опускаясь на стулья.
– Итак, сегодня вы получите свои итоговые самостоятельные задания, – продолжил полковник. – Это проверка вашей подготовки, ваших навыков и способности принимать самостоятельные решения в полевых условиях, приближенных к боевым. Вам даются стандартные три недели. Разрешены все приёмы, которым мы вас обучали за этот год. Разумеется, в рамках закона. И, разумеется, без привлечения ваших могущественных родственников в помощь. Помните: действуете вы не на чужой территории, а здесь, в родной стране, среди граждан, которых поклялись защищать.
Где-то сзади в аудитории раздались сдавленные смешки – некоторые оценили его шпильку про «могущественных родственников». Полковник медленно обвёл взглядом ряды – от своих любимчиков до тех, кто вызывал у него меньше доверия. Зал снова притих; слышно было лишь, как кто-то нервно ёрзает на стуле.
Вдовин вынул из своего портфеля два десятка конвертов и не торопясь разложил их стопкой на кафедре.
– Задания индивидуальные. Никто из вас не должен знать, что делают остальные. Любое обсуждение или «звонок другу» – запрещены. Ваши успехи или провалы – ваша личная ответственность. Ошибок быть не может: попадётесь полиции или контрразведке – вытащим, конечно, но последует отчисление; попробуете подключить свой «административный ресурс» – отчисление; не выполните задачу в срок – вашу работу рассмотрит специальная комиссия, и итог, скорее всего, тот же – отчисление.
Вдовин взял первый конверт и взглянул на фамилию, выведенную на нём от руки.
– Артёмьев! – отчеканил он.
Юноша из первого ряда поднялся и подошёл к кафедре. Полковник вручил ему конверт, взглянув прямо в глаза.
– Ну, не подведи, – бросил Вдовин вполголоса.
Артёмьев вернулся на место, сжимая конверт обеими руками. Вдовин тем временем продолжал вызывать курсантов одного за другим по списку и выдавать им задания.
Травин сидел в третьем ряду у окна. Он наблюдал, как один за другим товарищи получали свои конверты и возвращались на места. В аудитории была тишина, нарушаемая лишь ровным голосом Вдовина да скрипом стула – кто-то так и не мог усидеть спокойно. Каждый понимал: в этих запечатанных пакетах – его жизнь на ближайший месяц, а может, и навсегда. Тут уж попробуй не понервничай.
Артёмьев, сидевший двумя рядами впереди, откинулся на спинку стула, держа конверт на парте, и выглядел предельно сосредоточенным.
Травин перевёл взгляд на задние ряды. Ульянов сидел на самой последней парте, опершись локтями о стол. Взгляд его блуждал где-то над головами остальных – казалось, присутствовало здесь лишь его тело, а разум витал далеко. Вечно энергичный на спортплощадке, в учебной аудитории Ульянов всегда держался незаметно, словно опасался выдать свои настоящие мысли. Сейчас же он выглядел ещё более отстранённым, чем обычно.