Владислав Чернышев – Клава и Александр (страница 3)

– Хватит. Тебе самому не надоела эта комедия?

– Комедия?! – ощерился рот.

– У меня болит голова, я пойду, лягу. – Сделала она попытку встать. Он схватил ее за руку:

– Никуда ты не пойдешь! – Резким движением заставил ее сесть. – Значит, все, что я говорю комедия, комедия! Нет, меня просто поражает такая удивительная черствость и неблагодарность. А ты вспомни, вспомни, кем ты была до знакомства со мной. У меня голова болит, я пойду, прилягу – он неудачно ее передразнил.– Барыню из себя разыгрываем. Забыла, как коровам хвосты крутила, лимита несчастная?!

Ни один мускул не дрогнул на лице женщины. Слишком много было ударов, она научилась стойкости. Сидела тихо или, подбирая слова, или не желая реагировать. Но, предательская слеза все же проникла в глаз, и руке пришлось к ней прижаться. Мужчина продолжил, не обращая внимания на эту мелочь:

– Права была мама, когда говорила – подумай Алешенька, подумай, на ком женишься. У этих провинциалок одно на уме – в городе как-нибудь зацепиться. Задурила тебе голову, а ты и рад. Потом прозреешь – поздно будет.

– Ну, что же ты?! – женщина не вытерпела, ее голос стал громче, и она начала платить мужчине той же монетой. – Что же ты не звонишь своей мамочке дорогой, Клавдии Игнатьевне?

Она встала с дивана и пошла к нему, указывая дрожащей рукой на телефонный аппарат.

– Звони, она тебя пожалеет. Алешеньку своего…

– Не смей трогать мать!

– Да, мамочка у нас главная, мама то, мама се. Без мамочки мы никуда, а что мамочка скажет? Даже дочь мы Клавой назвали в честь твоей мамочки дорогой!

Мужчина стоял, сжав кулаки, лицо его было пунцовым от напряжения.

– Стерва!! – вырвалось из него. – Прочь с глаз моих!

Женщина ринулась из зала, но в коридоре резко остановилась, голос стал спокойнее:

– Я уйду от тебя Алексей.

Тот, не оборачиваясь, только махнул рукой в ее сторону.

Женщина прошла в спальню, не раздеваясь, упала лицом в подушку и дала слезам волю.

Клава подошла к двери, прислушалась. Вроде бы кто-то кричал, но может показалось. Родители явно были дома, но как всегда она не стала нажимать на кнопку звонка, а воспользовалось своими ключами.

Ключ легко повернулся в замке. Дверь открылась с легким скрипом. Клава осторожно, не спеша, даже с опаской осмотрела через открывшуюся щель прихожую. Медленно вошла и захлопнула дверь. На границе прихожей и зала стоял растерянный отец.

– А, это ты – сказал он безучастно и махнул руками в стороны.

Поясок его халата развязался, полы свободно болтались из стороны в сторону. В руке он держал смятую газету. Волосы его были растрепаны, стоял он какой-то нерешительный и вообще, имел жалкий вид. Так выглядит человек удивленный и до конца еще не пришедший в себя после неожиданного удара. Он поддался вперед, губы сомкнулись, как бы в преддверии слова, но что-то его остановило. Посмотрел на смятую газету и пошел, расправляя ее, в направлении кресла.

Клава разулась, сняла пальто и берет. Ей казалось, что она чувствует каким-то непонятным органом тягостную, неприятную атмосферу, поселившуюся на тот момент в квартире. Это чувство было ей знакомо. Она представляла его себе образно. Как будто жирные, черные пятна осели на стенах и медленно, вытягиваясь, сползают вниз. Как ни странно, это ее трогало мало, она уже привыкла. Человек, видимо, ко многому привыкает.

Надев коричневые шлепки, она пошла в ванную, умыться. Долго мылила руки, мыслей в голове не было. Выйдя из ванной, Клавдия услышала тихие всхлипы, исходившие через открытую дверь из находящейся близко спальни. Она осторожно открыла дверь и тихонько, на цыпочках вошла в комнату взрослых. Мама лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку. Ее тело время от времени несильно вздрагивало. Отойдя недалеко от порога, Клава остановилась и в нерешительности посмотрела на дверной проем. Потом подошла ближе и положила руку на правое плечо матери. Та перестала вздрагивать, немного успокоилась. Щелкнул механизм часов в зале, металлическая мелодия проиграла восемь тактов. Мать положила, не поворачиваясь, свою ладонь поверх ладони дочери и несколько раз слегка похлопала ею. Потом уперлась в кровать руками и со вздохом поднялась и присела на край. Тушь немного потекла, но много мокроты на лице не было, веки почти не припухли. За все время не было сказано ни слова. Мать посмотрела на дочь, хлюпнула в последний раз, утерлась рукой. Выдвинула ящичек тумбочки, достала оттуда салфетку и стала вытирать остатки слез и растекшуюся тушь.

Они сидели некоторое время рядом – мать и дочь. Клава уперла локти в колени, сделала из кистей подставку и положила на нее подбородок. Безучастно смотрела перед собой.

– Как в школе? – стараясь придать голосу спокойный тон, спросила мать.

Клава вздохнула, поправила юбку. Возникла неловкая пауза.

– Я понимаю – нехотя продолжила мама.– Все это – она посмотрела вверх, как будто ища чьей-то помощи – все это некрасиво, неправильно. Ладно мы, взрослые. Жизнь штука непростая, у каждого свой взгляд и вроде бы это и правильно…что у каждого право..гнуть свою линию. Но.. ой, что-то я совсем не про то..– она просительно посмотрела на дочь.

– Не надо мама.

Та теребила салфетку, сосредотачиваясь на чем-то.

– Нет доченька, мне надо кое-что тебе сказать, кое-что очень важное. Взрослые спорят, но вы, дети, вы же ни в чем не виноваты. – Она стала говорить громко, осеклась и перешла практически на шепот. – Вы же не виноваты, но как оградить? – Она доверительно положила свою руку на плечо дочери и легонько развернула к себе.

Прошло некоторое время. Мать и дочь смотрели друг на друга.

– Я не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки. Клава! Запомни, это очень важно. Сейчас ты подросток, но придет время и придет оно очень скоро, ты даже не успеешь оглянуться. Если бы ты знала, как быстро бежит время. И с каждым годом все быстрее и быстрее. И ты живешь и живешь и все думаешь, что вот-вот произойдет какое-то чудо, все надеешься, а оно не приходит. – Она ненадолго замолчала, опустив голову. Потом посмотрела на дочь умоляющим взглядом.

– Клава, не выходи замуж за нелюбимого. Кто бы что тебе не говорил, каким бы богатым он не был, что бы он тебе не обещал. С милым рай в шалаше. Кто-то смеется над этой поговоркой. Но народ – не дурак, Клава. Я это по себе поняла. Доченька! – Она порывисто обняла дочь, ее плечи задрожали – как я не хочу, чтобы ты повторила мою судьбу.

– Мамочка успокойся – Клава гладила ее по спине.

– Да, да – мать отлепилась от нее, промокнула глаза салфеткой – да, да, прости. Я сейчас.

– Давай я принесу воды.

– Нет, нет, не надо. Я уже все.. Сейчас пойду, умоюсь и нормально.

Из коридора послышались шаркающие шаги. На пороге появилась фигура отца. Он смотрел вниз.

– Мы ужинать сегодня будем? – твердо, но как-то вяло спросил он.

Мать засуетилась – да, да, я сейчас – и запорхала в сторону ванной.

Клава сидела на краю родительской кровати и смотрела на все происходящее непонимающим и одновременно привыкшим ко многому взглядом. Мы взрослые часто не осознаем, насколько непонятным и странным может показаться ребенку наше поведение, которое мы считаем бесспорным и правильным. Как, например, понять то, что человек, которого только что унизили готов угождать с усердием тому, кто унизил. Да и вообще, зачем это нужно, чтобы один человек унижал другого? Неужели нельзя иначе? Почему человек получает удовольствие от процесса подавления более слабого? Откуда это? Не от братьев ли наших меньших, от животных? Невольно приходит на ум такой термин, как естественный отбор из теории Дарвина. Более сильные уничтожают более слабых, тем самым укрепляя породу и стремясь к совершенству, развитию, эволюции. Но, для животных это естественно. Да, они убивают более слабых, но для них это вопрос выживания, сохранения рода, вида, равновесия в природе. Сложно представить себе зверя, который ради прихоти, для того лишь, чтобы самолюбие свое потешить начинает охоту за более слабым противником. Человек же часто стремится обидеть более слабого именно для того, чтобы удовольствие получить, возвыситься, сильным себя почувствовать. Не признак ли это слабости? Не достоин ли такой человек сам жалости? Нет, далеко, далеко еще человеку до совершенства.

Вот вам очередной парадокс мироздания. Никто ведь не будет отрицать, что навряд ли найдется человек, которому бы нравились конфликты, ссоры, насилие, причинение вреда здоровью. Или человек, который считал бы эти явления положительными или такими, к которым нужно и можно стремиться. Мы, конечно, рассуждаем о психически здоровых людях. Никто не хочет войны, разрушений, голода, боли. И, конечно, всем бы хотелось, чтобы на земле царили мир и благоденствие, нас окружали добрые и открытые люди, готовые понять, простить и оказать любую помощь. И мы хотим измениться, стать лучше, честнее и чище, но все-таки, продолжаем оставаться просто людьми со своими слабостями и недостатками. И все же продолжаем ссориться, скандалить, кричать на подчиненных, потом переживать, вину чувствовать, каяться, хотя бы перед собой. Не волен человек в действиях своих, когда эмоции захлестнули. Хочет, а не может себя изменить или плохо работает над собой или не знает, что нужно делать, не знаю. Но, в итоге, несмотря на благие помыслы, из века в век, человек остается человеком, рабом своих эмоций, разрушителем. В короткий срок человечество сделало резкий скачок в техническом смысле, а в отношении себя отстало. Более того, отмечается страшная тенденция к деградации человечества в интеллектуальном, нравственном и физическом плане. Куда бежать, кого винить, что делать? Этими вопросами задаются литераторы и философы испокон веку. Кто-то обвиняет во всем деньги, в том смысле, что если бы не они, не было бы социального неравенства, бедных и богатых. Не возникало бы у человека соблазна обманывать, воровать, отбирать их у других. Не формировалось бы идеи о том, что деньги в жизни главное. И не жили бы люди с единственной мыслью, как бы этих денег добыть побольше. Не искали бы наиболее легких способов получения денежных средств. Другие во всем обвиняют власть, которой выгодно управлять неразвитым обществом, готовым думать и действовать так, как им сверху скажут. Следующие считают решение вопроса о причине несовершенства человеческой натуры и жизни неподвластным для человека. И ничего другого ему не остается, как смириться с установленным порядком вещей и уповать на благосклонность высших сил, или проведения. Мы не ставим себе целью наконец-то открыть глаза людям и ответить на вопросы: кто виноват? и что делать? Мы лишь питаем слабую надежду на то, что человек способен, приложив какие-то усилия, стать лучше, стать совершеннее. Какими должны быть эти усилия пусть каждый решит сам, пусть в этом ему подскажет сердце. А до тех пор, пока все живут, не задумываясь о своем несовершенстве, погруженные в единственную мысль о хлебе насущном, все будет так как есть, суетой сует и томлением духа. Сильный будет обижать слабого, а слабый будет бежать на кухню, чтобы сильному угодить.