Владислав Бахревский – Шахир (страница 19)
— Спой мне новые стихи свои! — попросил однажды Азади.
— Над моими пустынями небо сухое, — ответил Махтукули.
Но однажды в горах застала шахира гроза.
Спрятался он в пещеру: смотрел, как падают на раскаленные камни нити дождя, и сам расплакался, и явились вдруг стихи:
И в первый раз назвал себя шахир Фраги, что значит — печальный.
А дома Акгыз, пламенея щеками, сказала ему:
— Я жду твоего ребенка!
Родился сын. Мальчику дали имя Ибрагим и совершили над ним все положенные для мусульманина обряды и всю магию древних обычаев.
На сороковой день зарезали козленка, зарезали, не повредив позвонков горла, чтоб сыночек голову держал.
На этом празднике Махтумкули испросил у отца благословения продолжить учебу.
Азади оправился от болезней. Внучок веселил ему сердце. Не стал Азади удерживать возле себя сына, видел — не любит он Акгыз, смирился, терпит, несет бремя семьи, но не в радость она ему. За целый год, что дома пожил, ни разу за дутар не взялся.
Отпустил Азади сына. В Бухару его послал, в медресе Кукельта́ш.
ПУТЕШЕСТВИЕ ЗА ИСТИНОЙ
По дороге в Бухару Махтумкули остановился в Сера́хсе. Он узнал, что здесь в медресе учит некий пир по имени Ниязкули-халыпа.
Вспомнил урок в мектебе, когда отец рассказывал о подвигах Ниязкули-халыпы, который за ночь построил на болоте мечеть. Вспомнил свой спор с учениками отца: справедливо или несправедливо наказывать человека смертью за глупость.
«Неужели это тот самый Ниязкули-халыпа?» — думал Махтумкули.
— Да, наш пир был советником эмира Бухары, — сказали ученики, в худжре[46] которых Махтумкули остановился переночевать.
— И мечеть у него в Бухаре была, но строили ее не дэвы, а простые люди, которые любили нашего лира и поддерживали во всех его делах.
— Ах, как бы я хотел поклониться пиру! — воскликнул Махтумкули. — В детстве я много думал о нем.
Наутро суфии пошли к Ниязкули-халыпе и сказали ему:
— Верхом на осле приехал один шахир. Он желает поклониться твоей учености.
Ниязкули-халыпа был стар, ему недужилось, и юн ответил неласково:
— Мне не до поклонов всяких бездельников.
Махтумкули, выслушав ответ, тотчас написал гневное стихотворение, отдал его ученикам медресе, а сам уехал.
Ниязкули-халыпа прочитал стихи и огорчился:
— В ваши руки попал настоящий соловей, но, увы, мы упустили его.
Он послал вдогонку за Махтумкули суфиев, они догнали шахира и сказали:
— Наш пир приглашает тебя в свое медресе.
— Стрела, слетевшая с тетивы, назад не возвращается, — ответил Махтумкули и принялся попукать своего ослика.
«Люди, приходившие в Бухару из Туркестана, — читал Махтумкули, — селились здесь потому, что в этой области было много воды и деревьев, были прекрасные места для охоты, все это очень нравилось людям. Сначала они жили в юртах и палатках, но потом стало собираться все больше и больше людей и стали возводить постройки. Собралось очень много народа, и они выбрали одного из своей среды и сделали его эмиром. Имя его было Абру́й».
Махтумкули читал, а перед глазами вставало строгое лицо Азади. И в который раз за последнее время вспомнился давний рассказ о Ниязкули-халыпе. Азади пересказал, наставляя учеников на путь истины, то, что говорили про Нияз-кули люди. Но уже тогда, в детстве, в сердце Махтумкули вспыхнул огонь протеста. Он не мог оправдать жестокость святого, наказавшего смертью за насмешку. И вот, спустя годы, сказке о Ниязкули-халыпе нанесен последний удар. Люди жаждут чуда и сами выдумывают чудеса и героев. Но как после такого заключения верить книгам, которые написаны сотни лет назад?
«По прошествии некоторого времени власть Абруя возросла, он стал жестоко править этой областью, — читал Махтумкули, — так что терпение жителей истощилось. Дикхане и богатые купцы ушли из этой области в сторону Туркестана и Тара́за, где выстроили город и назвали его Джамука́т, потому что великий дикхан, бывший главою переселившихся, назывался Джамук, что на языке бухарцев означает „жемчуг“, а „кат“ значит „город“, таким образом, название это означало „город Джамука“. Вообще бухарцы „джамуками“ называют вельмож. Оставшиеся в Бухаре послали к своим вельможам послов и просили защитить их от насилий Абруя. Вельможи и дикхане обратились за помощью к царю турок по имени Кара-Джурин-Турк, которого за его величие народ прозвал Бия́гу. Биягу тотчас послал своего сына Шири-Кишвара с большим войском. Тот прибыл в Бухару, в Пейкенде схватил Абруя и приказал, чтобы большой мешок наполнили красными пчелами и опустили туда Абруя, отчего он и умер. Шири-Кишвару очень понравилась завоеванная им страна, и он послал своему отцу письмо, в котором просил назначить его правителем и разрешить ему поселиться в Бухаре…»
Махтумкули в сердцах оттолкнул от себя книгу.
— Что так рассердило шахира?
Человек в белых одеждах опустился на ковер и сел напротив. У него была черная, отливающая синевой, волнистая, густая, ниспадающая на грудь борода, черные, с адскими веселыми огоньками глаза, лицо оливковое, тонкое, на голове чалма. Пальцы длинные, рука узкая, очень красивая.
Махтумкули загляделся на этого удивительного человека, а тот взял отброшенную книгу, прочитал вслух название главы, которая рассердила читателя.
— «О людях, бывших ка́зиями в Бухаре». Молодой человек — основательный человек. Только что вступив в новый для себя город, он сразу же хочет знать, откуда и когда началась здесь жизнь. И книгу хорошую выбрал. Мухамме́д Нершахи́ жил в древности, но писал историю так, как нынешним улемам не дано.
Человек бережно закрыл книгу и как-то странно посмотрел на Махтумкули.
— Меня зовут Нуры Казы́м ибн Бахр, я — мударрис, преподаю в этом благословенном медресе Кукельташ. Я знаю, что ты — Махтумкули, шахир из Атрека. Я многое знаю, но теперь весь в думах, что могло так рассердить человека в историческом сочинении, которое повествует о днях давно минувших.
Махтумкули открыл книгу на том месте, где читал, и показал Нуры Казым ибн Бахру.
— Здесь написано, какой плохой был Абруй, но писал это сторонник завоевателя Бухары. А мне бы хотелось еще прочитать рассказ о тех же событиях сторонника Абруя, а уж потом подумать о том, что же произошло в Бухаре на самом деле.
Нуры Казым засмеялся, сверкая белыми крепкими зубами. И вдруг оборвал смех и положил руку на плечо Махтумкули.
— Шахир, я знаю, что ты, добиваясь права учиться в Кукельташе, передал святым отцам свои стихи. И я, к сожалению, знаю уже, какой ответ ждет тебя. Святые отцы усмотрели, что ты в своих стихах нередко пытаешься говорить о столь высоких материях, которые недоступны для человеческого разума. Святые отцы решили запретить твои стихи и не дать им распространиться среди народа…
— Значит, меня не берут в Кукельташ?
— Я советовал принять тебя, чтобы наставить на путь истины. Они, конечно, меня не послушали, но ты не огорчайся, шахир. Меня пригласили сюда из благословенной Сирии. И должен тебе сказать, что хоть сегодня готов покинуть Кукельташ. Здесь думают не об истинах, а о том, как бы после учебы подороже продать свои знания. Здесь учатся не те, кто хочет знать, а те, кто хочет иметь. Бухара — город торговцев. Торговля — святое дело. Она — благосостояние государств, но здесь, торгуя, норовят обмануть.
— Что же мне делать, таксир?
— Прежде всего, не унывать. Я думаю, что святые отцы не скоро объявят тебе о своем решении. Это тоже — Бухара. Здесь живут самые осторожные люди на белом свете. И ты покуда — читай. Побывай в других медресе города. Раз уж ты познакомился с прошлым Бухары, познай ее такой, какая она есть теперь. Может быть, когда-нибудь ты напишешь такую историю, которую твой потомок не посмеет отшвырнуть в гневе, уличив тебя во лжи.
— Прости меня, таксир, за плохое обращение с книгами.
— Прощаю, шахир! И зову тебя разделить со мной прогулку по улицам Бухары. Я покажу тебе такое место, где ты не увидишь ни одного скучного лица.
— О, таксир! Боюсь, что ни один шутник не развеселит меня. Я хочу, таксир, учиться, а мне закрывают путь к познанию.
— Махтумкули! Я читал твои стихи. В них столько жизни, что я убежден: уныние тебя не одолеет, а злость на дураков только подхлестнет к веселию. Да и кто сказал, что в Кукельташ учат лучше, чем в других медресе?
Они вышли за ворота.
— Перейди дорогу, Махтумкули, и вот тебе другое медресе! — показал Нуры Казым. — Или название Кукельташ благозвучнее Надырши́? Может быть, шахиру не по нраву внешний вид медресе Надырша? Верно, это скорее караван-сарай, нежели место для наук! Так знай, Надырша строил именно караван-сарай. О, история тут поучительная! Ты слушаешь меня, Махтумкули? Это рассказ о слуге, который преданней собаки.