Владислав Бахревский – Шахир (страница 18)
У кошары на конях пятеро всадников. Один из них поднял плеть и огрел по спине верзилу Джумаберды.
— Мясо ешь? Ты сначала долг заплати, собака!
Махтумкули поднял с земли коряжку саксаула, тяжелую, как железо. И вдруг узнал в беке Гуртгельды.
Махтумкули прочитал стихи и отшвырнул от себя свое деревянное оружие.
— А я-то все никак не мог понять, отчего на твоем тое, Гуртгельды, еда отдавала горечью! А теперь понимаю. Она настояна на человеческих слезах. Эти люди траву едят! Гуртгельды! Хороший хозяин даже о собаке заботится. Не правда ли?
— Я выбиваю из него лень, Махтумкули. А ну, поехали! — крикнул бек своим молодчикам. — Я здесь охочусь. Может быть, с нами поедешь, шахир?
— Мой ослик за вами не поспеет, Гуртгельды! И боюсь, что меня уже ищет мой пир Идрис-баба.
Всадники ускакали. Из кибитки выскочила женщина и упала в ноги Махтумкули, и Махтумкули тоже опустился тогда на землю и поклонился женщине.
На следующий день Махтумкули сидел, погруженный в чтение древней рукописи, в дворике медресе. У него было любимое место под старым абрикосовым деревом. На дерево это села ма́йна, индийский скворец. Майна пела свою простую прекрасную песню, и шахир улыбался.
Вдруг звенящий звук пронзил песенный весенний сад, майна всхлипнула, словно у нее перехватило гордо. Посыпались лепестки цветов, и на колени Махтумкули упала пронзенная стрелой птица.
Махтумкули вскочил, кинулся к стене. Взобрался. Никого.
В это время во дворик пришел Идрис-баба. Махтумкули подошел к нему с убитой птицей.
— Неужели стрела предназначалась другому певцу? Или, может быть, это только предупреждение? — Идрис-баба задумался. — Сын мой, ты прочитал большинство книг, которые хранятся у меня. Я думаю, тебе пора поискать более сведущих учителей.
— Таксир, если ты боишься за мою жизнь, знай, я — не трус.
— Я тоже не трус, Махтумкули, но мое сердце кровоточит, когда стрела охотника обрывает песни птиц.
Слух об убитой майне прокатился по всему Халачу. К Гуртгельды-беку явился Реджепкули-бек.
— Я знаю, что мне делать, если, хоть волос упадет с головы Махтумкули, — сказал он.
— Я тоже, как и ты, люблю нашего шахира, — ответил Гуртгельды. — Недавно он оскорбил меня на глазах моих слуг, но я стерпел обиду… А впрочем, что ты так за него стоишь? Он же гоклен.
— Он — туркмен, Гуртгельды! Он туркмен, как все мы. Его песни знает вся степь, а он моложе нас с тобой.
— В том-то все дело! Он молод, но уже берется поучать тех, кто старше его. А впрочем, Реджепкули-бек, есть дела куда более, важнее, чем беседы о поэтах. В знак нашей дружбы я давно хотел подарить тебе своего арабского скакуна…
Глаза Реджепкули-бека не скрыли радости, но он всё-таки преодолел себя:
— Я приму твой царский дар, только пусть майны поют и летают.
— Пусть их! — засмеялся Гуртгельды-бек. — Я ведь только указал птичке ветку, на которой ей надлежит распевать свои песенки.
Суфии со страхом поглядывали на Махтумкули: в него стреляли, а он не изменил своих привычек, читает в саду, ездит один на реку и в степь.
Но однажды пришло письмо из родного аула. Его привез купец. Письмо написал Оразменгли, ученик Гарры-моллы. Он писал, что Гарры-молла болен, тоскует по сыну, каждый день, прожитый в разлуке, его убивает.
Махтумкули попрощался с Идрис-бабой, с суфиями и уехал. Один, не дожидаясь попутного каравана.
Ему нужно было преодолеть более семидесяти парса́хов, а каждый парсах равен двенадцати нашим километрам.
Ослик, семеня ножками, взбежал на холм, и зеленая долина Сумбара открылась перед Махтумкули. Запахло родным дымом. Родные горы на утреннем солнце словно вырядились в тельпеки из золотого руна.
Летняя жара спалила уже траву, но вечно зеленое ожерелье Сумбара радовало глаза, уставшие от бесконечной пустыни.
Ослик рысцой побежал с горки, и тотчас тревога наполнила сердце Махтумкули. Что-то переменилось в долине.
Кибитки не те, мало кибиток! И на том месте, где жил Гарры-молла, — пустырь.
Ватными ногами подошел Махтумкули к старику, сидящему́ под деревом.
— А, щахир! — узнал яшули. — Не пугайся. Все наши жи́вы. Здесь на нас хивинцы напали. Угнали много скота, сожгли хлеб у твоего отца. Аксакалы решили перекочевать на реку Атрек. Кое-кто из наших не пошел, я тоже остался.
— Благослови, яшули, меня! Поеду в Атрек!
— Да пошлет аллах тебе долгие годы жизни, шахир.
Махтумкули сел на ослика и пустился в путь.
В Атреке он застал свою семью в печали и тревоге. Умерла мать во время набега. Гарры-молла хворал. Семья лишилась почти всего скота и осталась без хлеба. Правда, люди не забыли, что в тяжкий час Азади разделил свой урожай на все семейства Геркеза. Для Азади собрали хлеб и подарили ему дюжину овец.
— Сын мой, ты — дома! — Отец приподнялся и сел. — Я чувствую, как ко мне возвращаются силы.
Махтумкули раздал подарки: отцу, Зюбейде, ее детишкам, ее мужу, Акгыз. Подержал в руках шаль, купленную для матери, и тоже отдал просиявшей Акгыз.
В гости пришел кетхуда геркезов Бузлыполат с аксакалами. Расспрашивали об учебе, о дороге, о жизни на Амударье гокленов, переселенных туда Надир-шахом. Выслушав Махтумкули, старики говорили о том, как тяжело приходится их небольшому племени. Разбойники нападают. И это еще полбеды, вся беда впереди. В трудные времена детей рождается меньше. Нынешняя напасть аукнется через годы, когда в племени будет мало молодых джигитов.
— Сила народа в сохранении обычаев древности, — сказал Бузлыполат и вдруг принялся расхваливать достоинства Акгы́з. Она предана семье Гарры-моллы. Горе, конечно, поубавило ей красоты, но будет у нее муж, и красота вернется.
— Да, — сказали яшули, — отпустить из черты семьи Акгыз неприлично. Десять лет женщина была главной работницей и не уставала ждать мужа.
Махтумкули слушал стариков, и сердце у него останавливалось. Он понял: его судьба решена аксакалами.
— Дакылма! — прошептал шахир слово, в которое входило все, что теперь совершалось: младши́й брат обязан взять за себя жену старшего брата, чтоб оградить его честь.
О законы старины! По этим законам мужчина может взять себе в дом вместо умершей жены ее мла́дшую сестру. По этим законам две семьи могут отдать за́муж дочерей за подходящих по возрасту сыновей из обеих семейств. А могут породниться и три семьи разом, и никто не будет спрашивать согласия молодых.
«Аллах, а как же Менгли!» — Махтумкули сидел, опустив голову, струйки пота сбегали по его лицу из-под тельпека.
Бузлыполат позвал Акгыз и спросил ее:
— Согласна ли ты стать женой младшего брата Мухаммедсапы?
— Я не смею оставить очаг любимого тестя Гарры-моллы, холившего меня, как собственную дочь, — ответила Акгыз. — Поступайте так, как знаете. Я в вашей воле, аксакалы.
И тут стали приходить в кибитку жители аула: одни принимались уговаривать Махтумкули, другие поздравляли — ему досталась такая славная, такая работящая, такая верная женщина.
Пришла и поздравила его с женитьбой тетушка, мать Менгли.
Шахир выслушал всех, не проронив ни слова в ответ.
Когда его оставили в покое, он пошел к ученику отца, Оразменгли, попросил его быть сватом.
Сват вернулся от Менгли с отказом: было сказано, что Махтумкули женится на другой.
Тогда Махтумкули пошел к тетушке сам. Братья Менгли не пригласили его в кибитку, а тетушка вышла и сказала:
— Я хочу своей дочери счастья, а тебя годами нет дома. Да ваша семья и за молоко мое материнское[45] не сможет заплатить. Вы ведь теперь нищие.
Не сдался Махтумкули. Послал к Менгли сестру Зюбейду: пусть договорится, как улучить час, чтоб умыкнуть любимую, а у Оразменгли одолжил коня. Но и Зюбейда вернулась ни с чем.
— Кибитку охраняют братья Менгли с оружием в руках, никого к кибитке не подпускают.
И, не в силах оставаться дома, поехал Махтумкули поклониться могиле своего деда Еначи, а когда вернулся, узнал: Менгли выдали замуж за человека из соседнего аула. За богатого человека.
В тот же день Махтумкули согласился жениться на Акгыз.
Каждый день он уходил на охоту и без дичи не возвращался.