Владислав Бахревский – Шахир (страница 17)

— Может ли говорить слуга о чести? — засмеялся шахир. — Махтумкули никогда не был слугой и не будет им. Я пою мои песни, тогда, когда сердце мое хочет песен. Но тебя, Гуртгельды-бек, я благодарю за науку. На сладких ваших пирах я забыл об истинном своем призвании, о своем месте. Место шахира — среди народа.

— Неужели ты променяешь этот дастархан, где сегодня поданы легкие овцы́, белые, как пена, ибо их искусно наполнили сливками верблюдиц, на дастархан голодранцев, где только лепешка да чал?

— Я променяю твой дастархан, Гуртгельды-бек, на дастархан бедняка. Для тебя мои песни всего лишь острая приправа к плову или мясу, для бедняков мои песни — как солнце среди холодной зимы. Я, несчастный, забыл об этом, но жизнь напомнила мне, кто я и зачем на этой земле.

— Махтумкули, не сердись! — воскликнул Реджепкули-бек. — Наш Гуртгельды-бек мечтает стать шахом. Своим рассказом об Иране ты растревожил его… Не сердись, Махтумкули, спой лучше новые свои песни.

— Я спою для вас, беки! — ответил Махтумкули, берясь за дутар.

Зачем охотится невежда бек? Собаку натравить не может он. Не смотрит бек, что плачет человек, Лишь прихоти его — ему закон… На все вопросы мудрый даст ответ, Избавит от семидесяти бед. Глупец болтает много — толку нет, Нагрянет враг — трус страхом поражен. Тем, что добро и счастье в мир несут, Не страшен после смерти страшный суд. Врага увидя, робкие умрут, Тур бьется, целым войском окружен. Махтумкули всем бекам говорит — Ведет народ пусть истинный джигит. Рожденный мужем на борьбу спешит, Трус прячется, укором не смущен.

— А чтобы вам запомнились мои слова, — сказал Махтумкули, — я пропою песню еще раз.

Спел и ушел.

Не принимал Махтумкули приглашений на богатые той, а к бедным людям, устав от занятий в медресе, он приезжал без зова на своем ослике. Приезжал, чтобы помочь советом, научить человека, что и как должен он говорить казням, суд которых к бедному всегда несправедлив. Слушал сказки, побасенки, сам пел.

И пришла весна. И степь стала зеленой и цветущей.

Мен-гли! — пели птицы на деревьях миндаля и урюка, и от птичьих песен взбухали почки.

Мен-гли! — и наутро розовое благоуханное облако накрывало сад.

Менгли! — гудел весенний ветер, и Джейхун выплескивал желтые воды на присмиревшие берега.

О Менгли! — пело сердце шахира, и он, не в силах одолеть и строчку ученого текста, садился на ослика и ехал неведомо куда, лишь бы не сидеть на месте.

И однажды Махтумкули заблудился. У горизонта плавали миражи, ходили смерчи, но тревога не переходила в страх. Всепобеждающее весеннее легкомыслие вскружило голову шахира, и он, не пугаясь того, что солнце уже склонилось к горизонту, что нет с собою ни запаса воды, ни оружия, отдался на волю ослика, и тот, всегда ленивый, может быть, чуя близость хищников, рысью привез хозяина к кибитке.

Махтумкули встретил страшно высокий чернолицый человек.

— Будь гостем, путник!

Кибитка была бедная, на свалявшихся кошмах копошились маленькие дети, женщина, мать этих детей, еще не старая годами, походила уже на старуху.

Когда глаза привыкли к полумраку, Махтумкули увидал, что дети разбирают охапки травы.

— Собираете лекарства? — спросил Махтумкули хозяина кибитки.

— Лекарства, — ответил тот и, извинившись, ушел в загон для скота, видно, чтоб зарезать барана.

Махтумкули вышел из кибитки, поднялся на песчаный бархан, сел.

Высоко над землей птица-тишина раскрыла белые рябые крылья.

Белое солнце стояло над сиреневыми барханами.

Нежность наполнила сердце Махтумкули. Он любил солнце на закате, ласково, розово цветущую землю. Ему хотелось полететь, для того только, чтоб прикоснуться рукой к шелковым перьям облаков.

О чем-то сердито и приглушенно заспорили в кошаре хозяин и хозяйка. Хозяйка выскочила из кошары, разгневанная, ругаясь на чем свет стоит.

Не умолкая ни на минуту, она принялась разводить огонь, ставить котел для чорбы, наливать в него воду.

Пора было совершить намаз.

Махтумкули подошел к кибитке, взял свой коврик и ушел за бархан…

Они ели с хозяином чорбу и мясо у костра. Уже совсем стемнело. Хозяина звали Джумаберды́.

— Ты не сердись на мою жену и не слушай ее криков, — сказал Джумаберды. — Сам знаешь, зима была снежная. Мы кочевали в низком месте. Джейхун разлилась в одну ночь и унесла всех овец, и моих и моего господина. Я теперь вечный его должник. Он грозился завтра приехать и забрать весь мой скот, а у меня осталось восемь баранов, одного я сегодня зарезал. Верблюд еще есть да ишак.

— Зачем же ты зарезал овцу? — рассердился Махтумкули. — Я гость случайный.

— Не сердись, путник. Семь ли мой господин заберет овец или восемь, долг от этого меньше не станет. Детишки пухнут от голода, одну траву едят да корешки. Пусть хоть сегодня наедятся. Тебя сам аллах послал!

— Неужели твой бек не может подождать, пока ты станешь на ноги?

— Мой бек никому еще ничего не простил.

— Ладно, — сказал Махтумкули, — подождем солнца.

Спать он лёг на кошме, на улице. Было уже тепло. В кибитке жена Джумаберды пела малышам колыбельную:

Дай нам, тетушка, ответ: Дома ль дядюшка Ахмет? Конь Ахмета на дворе ли? Сбруя в злате, в серебре ли? Конь храпит, седло блестит, Что седлу идет? Джигит!..

Дети уснули, уснули взрослые. Где-то на краю земли нестрашно голосили шакалы. Срывались с неба звезды, и Махтумкули подумал: хорошо бы одну из них поймать. В тот же миг звезда опустилась на куст селина, что рос у бархана, на котором он сидел в сумерках.

Махтумкули побежал, стряхнул звезду с ветки в свой тельпек, и тельпек наполнился дивным голубым сиянием.

— Менгли! — крикнул шахир. — Ты видишь, что у меня?

Менгли поднялась на вершину бархана и вся потянулась, чтоб разглядеть получше, что там в тельпеке у Махтумкули.

— Смотри! — он стал подниматься к ней, осторожно неся перед собой тельпек, словно он был полон святой воды, которую нельзя расплескать.

Потом они стояли рядом. Менгли наклонила голову, и они, касаясь друг друга висками, заглянули в тельпек, и свет ударил им в глаза.

…Сияло солнце. Кто-то громко и властно командовал людьми. Махтумкули вскочил на ноги.