Владислав Бахревский – Шахир (страница 20)
«Он хочет отвлечь меня от грустных мыслей, — думал шахир, шагая рядом с Нуры Казымом, — но почему я должен упорствовать в своем дурном настроении?»
— Я слушаю, таксир!
— Чтоб все было тебе понятно, начну с рассказа об эмире Абдулле-хане. Я слышал, что в годы его царствования в Бухаре было построено тысяча и одно общеполезное учреждение: мечети, медресе, каналы… Однажды Абдулла-хан вел войну с кем-то из соседей. Осадил он город и перед решительным приступом, переодевшись в платье простого воина, выехал из своего лагеря осмотреть подходы к стенам. С эмиром был только один человек, сын Кукельташа.
— Кукельташа? — удивился Махтумкули.
— Да, так звали главного визиря эмира. Неприятель напал на разведчиков, эмира схватили, а сын Кукельташа бежал. Явившись в шатер отца, он рассказал о случившемся, и Кукельташ тотчас убил своего сына и закопал в шатре. Теперь о том, что эмир в плену, знал только Кукельташ. Он объявил, что эмир болен и несколько дней никого не будет принимать, а своего главного визиря направляет во вражеский город вести переговоры. Кукельташ действительно прибыл в осажденный город и начал с его правителем обсуждать условия мира, на которых якобы настаивает эмир. А сам времени даром не терял. Ему удалось уговорить некую старуху, которой он дал огромные деньги, целую тысячу ти́ллей. Мир был заключен, а старуха все сделала так, как договорились. Едва процессия приблизилась к городским воротам, она схватила лошадь Кукельташа за поводья и, браня главного визиря страшными словами, требовала вернуть ей сына, который, воюя на стороне бухарского эмира, попал в плен и теперь сидит в тюрьме. Правители города перепугались, ведь оскорбленный Кукельташ мог снова начать военные действия. В угоду главному визирю расспросили старуху о приметах, по каким можно найти ее сына. Нашли такого человека и выставили за город. Так Абдулла-хан был вызволен из плена. Узнав, что Кукельташ зарезал своего сына, эмир изумился, но главный визирь на это сказал: «Мой сын был слаб на язык. Если бы воины узнали, что эмир в плену, многие из них разбежались бы. Остальную часть войска истребил бы враг, а тебя, эмир, опознав, убили бы. Пусть лучше погибнет один человек, чем несколько тысяч людей и царство».
В Бухаре Абдулла-хан щедро наградил Кукельташа, но предложил часть денег употребить на строительство медресе, чтобы имя верного визиря осталось в памяти потомков. И, конечно, у Кукельташа нашлись завистники. Один из них, богач Надырша, чтоб досадить великому визирю, начал строить напротив медресе караван-сарай. Пусть медресе пропахнет навозом. Эмир знал обо всем этом, но помалкивал. А когда строительство караван-сарая продвинулось наполовину, Абдулла-хан, объезжая стройки Бухары, сказал Надырше: «Поздравляю тебя с постройкой медресе». И тому ничего не оставалось, как начать перестройку. Ни навредить Кукельташу, ни затмить его медресе не удалось. Ты слушаешь меня, Махтумкули?
— Да, таксир. Это все очень интересно.
— То ли еще будет! Махтумкули, мы пришли с тобой к чайхане, где собираются самые веселые люди Бухары и самые веселые из ее гостей.
Чайхана была совсем обыкновенная, но найти свободное место было здесь не просто.
В тот день острословы друг перед другом рассказывали о похождениях Ходжи Насреддина.
Народ собрался торговый, побывавший и в Багдаде и в Дели, и в Астрахани. Правило было для всех одно — не повторяться.
— Сиди и слушай в оба уха, — шепнул Нуры Казым.
Рассказывал старый азербайджанец.
— …Дочь Насреддина пришла, плача, к отцу и стала жаловаться, что муж изрядно поколотил ее. Насреддин тут же схватил палку, отдубасил дочь как следует и сказал: «Ступай скажи своему мужу, что если он поколотил мою дочь, то я отыгрался на его жене…»
Все посмеялись, и опять стал рассказывать старый азербайджанец:
— …Однажды Ходжа Насреддин шел в соседнее село. По дороге он купил арбуз. Разрезал его, половину съел, а другую бросил на дорогу и сказал про себя:
«Пусть тот, кто увидит этот арбуз, подумает, что здесь проходил бек».
Прошел он немного, потом вернулся обратно, подобрал брошенную половину, съел и сказал:
«Пусть подумают, что у бека был слуга, который съел вторую половину».
Прошел Насреддин еще немного, спохватился — вернулся назад, подобрал арбузные корки, съел их и сказал:
«Пусть подумают, что у слуги бека был еще и осел».
Все посмеялись и сказали:
— Вах! Вах!
И азербайджанец поведал третью историю:
— Однажды Ходжа Насреддин ел кишмиш. Подошел к нему сосед и спрашивает:
«Молла, что ты ешь?»
«Так», — ответил Насреддин.
«По-моему, это не ответ».
«А по-моему — ответ, — возразил Ходжа Насреддин. — Я говорю коротко».
«И что же ты мне сказал?»
«А вот что. Ты спрашиваешь у меня, что я ем. А я тебе должен ответить: „Кишмиш“. А ты тогда скажешь: „Дай мне“. А я скажу: „Не дам“. Ты спросишь: „Почему?“ А я отвечу: „Так!“ Вот поэтому-то я заранее говорю: „Так“.
Все засмеялись, и стал рассказывать узбек:
— Тимур спросил у Насреддина Афанди:
„В какое время дня полезно принимать пищу?“
„Смотря кому, — ответил Афанди. — Богатым людям — когда они проголодаются, бедным — когда найдут корку хлеба“.
Все задумались, а узбек, не дождавшись смеха, продолжал:
— Тимур подарил Афанди перстень без камня. Тот в ответ провозгласил молитву за повелителя:
„Всемогущий аллах! Подари нашему властелину в раю дом без крыши“.
„Почему без крыши?“ — удивился Тимур.
„Как только на перстне появится камень, — ответил Афанди, — будет и крыша“.
Махтумкули развеселился и хохотал так, что у него заболел живот. Когда они вышли из чайханы, Нуры Казым спросил:
— Понравилась чайхана острословов?
— Понравилась, хотя я, пожалуй, тоже могу рассказать что-нибудь о Ходже Насреддине.
— Расскажи, я послушаю.
— Приехал Насреддин поступать в медресе на осле, а ишан говорит ему: „Каждый должен заниматься своим делом. На ослах ездят чабаны за отарами овец. Значит, твое дело смотреть не в книги, а на овечьи курдюки“. — „Пожалуй, ты прав, ишан, — ответил Насреддин, — я уж лучше буду смотреть на курдюки, потому что тот, кто целует подошвы эмировых сапог, готов благословить даже казнь невиновного“.
— Ты сердитый человек, Махтумкули! — покачал головой Нуры Казым. — И я должен тебя предупредить: в Бухаре позволено смеяться, а вот за каждое сердитое слово отводят к палачу. Поэтому-то я и собираюсь покинуть самый веселый город на белом свете.
Они стояли перед медресе Мири́-Ара́б.
— Вот еще дом для учения. Не берут в Кукельташ, возьмут в Мири-Араб. Не возьмут в Мири-Араб, примут в медресе Улугбека или в медресе Абдулаи́с-хана.
И они пошли по городу. Стояли перед мавзолеем Сейфедди́на Бохарзи́ и перед крошечным мавзолеем Буян-Кули́-хана.
— Это тоже Бухара, — сказал Нуры Казым.
И они сели под деревом, смотрели на розовый закат. Слушали призывы к молитве звонкоголосых муэдзинов, совершили намаз.
— Я давно уже брожу по земле в поисках пира, — сказал Махтумкули. — О таксир, будь моим пиром.
— Я буду твоим другом.
Прошло два месяца, а святые отцы все еще не объявили своего решения Махтумкули. Он ходил слушать Нуры Казыма и других мударрисов.
Неизвестно, сколько бы еще святые отцы держали Махтумкули в неведении, но однажды его разыскал купец, прибывший из Кара-Калы.
— Прости меня, шахир! — сказал земляк. — Я с горькой вестью к тебе.
— Отец?!
— Гарры-молла Довлетмамед Азади умер.
Целый день Махтумкули пролежал в худжре Нуры Казыма, глядя в потолок, не отвечая на вопросы, не притрагиваясь к еде.
Наутро он собрался в путь. Нуры Казым сказал ему, что тоже скоро покинет Бухару, искать его нужно будет в Исфага́не.