Владимир Журавлёв – Жена пахнущая бензином (страница 3)

Эрих молчал, не понимая.

– Я немного жалею, что тогда не случилось, – продолжила я тихо. – Не потому, что не люблю тебя. А потому, что мне не хочется оправдываться за то, в чём нет моей заслуги. Я хочу, чтобы ты любил мой ум, мою работу, мой характер – а не мою проклятую девственность, которая осталась при мне просто потому, что я всю жизнь выбирала моторы вместо мужчин.

Он смотрел на меня долго. Потом медленно склонился и поцеловал меня в губы – осторожно, нежно.

– Грета, – прошептал он, отстраняясь. – Я люблю твой ум. Я люблю твою смелость. Я люблю твоё упрямство. Девственность – это просто стечение обстоятельств. Случайность анамнеза. Не больше.

Он провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу, о которой я не знала.

– Но твои зрачки меня не обманут, – добавил он тихо. – Я вижу, когда тебе больно. И не потому, что ты слаба. А потому, что ты человек. И это… это прекрасно.

Он продолжил двигаться – осторожно, медленно. Боль постепенно отступала, уступая место другому ощущению – странному, непривычному, но не неприятному. Я тихо стонала, отдаваясь волнам тепла и облегчения после долгих лет ожидания.

Когда мы достигли пика – сначала он, потом, неожиданно для себя, и я – я прижалась к нему, и слёзы текли по щекам. Не только от боли. От полноты. От конца одной жизни и начала другой.

– Теперь мы по-настоящему вместе, – прошептала я. – Спасибо, что ждал.

Он поцеловал меня в висок:

– Я бы ждал вечно. Но рад, что не пришлось.

Той ночью, в доме родителей, под крышей, где прошла моя юность, я впервые почувствовала – я не одна.

Грета осторожно высвободилась из-под руки Эриха. Он даже не пошевелился – спал мертвым сном. Неудивительно: утром рекордные заезды под Франкфуртом, потом эта ужасная смерть Бернда, траурная церемония, почти двести километров за рулем в темноте от Франкфурта до Штутгарта, тихий семейный ужин… А потом – эта комната, ее девичья комната, где он впервые стал ее мужем.

Боль почти прошла, осталась только странная тяжесть внизу живота и влажность между ног. Грета потянулась за полотенцем, вытерлась, накинула халат. Босиком, стараясь не скрипеть половицами, вышла в коридор.

Из кухни пробивалась узкая полоска света.

Мать сидела у стола с чашкой в руках. Подняла глаза – и сразу все поняла.

– Не спится? – тихо спросила она.

Грета кивнула, опустилась на стул напротив. Мать молча придвинула ей чашку, налила из чайника. Кофе был крепкий, почти черный – отец всегда любил такой.

– Больно было? – спросила мать после паузы.

– Да, – честно ответила Грета. – Но… не так страшно, как я думала. Он был нежен.

Мать улыбнулась одними уголками губ.

– Эрих хороший мужчина. Терпеливый.

Грета обхватила горячую чашку обеими руками. За окном – январская тьма Штутгарта, где-то совсем рядом Унтертюркхайм, завод Daimler-Benz, где у Эриха маленькая квартира…

– Я все время думала о Бернде, – тихо сказала Грета. – Даже когда мы… когда Эрих…

– Это нормально, – мать не осуждала. – Сегодня утром он был жив.

– Бернд был не просто другом, – Грета посмотрела матери в глаза. – Мы пытались быть вместе. Близко. Но… не получилось. Не у нас. А потом он встретил Элли. И я отступила.

Скрип половиц. Отец стоял в дверях в старом шерстяном халате, растерянный.

– Можно? – хрипло спросил он. – Или это женский разговор?

– Садись, папа, – Грета улыбнулась сквозь слезы.

Он опустился на стул, мать налила ему кофе. Они сидели втроем в теплой тишине ночной кухни.

– Эрих ждал тебя три с половиной года, – тихо сказал отец. – Не каждый так умеет.

– Я знаю, – Грета сглотнула комок в горле. – Он продолжал спрашивать. Каждые несколько месяцев: «Ты готова? Ты подумала?» И я все время говорила «нет». Потому что не могла забыть Бернда.

– А сегодня ты готова? – спросила мать.

Грета подняла глаза.

– Сегодня я поняла, что Бернда больше нет. И что Эрих всегда был рядом. Когда мы узнали о смерти, он просто обнял меня и спросил: «Ты хочешь побыть одна или хочешь, чтобы я был рядом?» И я сказала: «Давай поженимся. Сегодня».

Отец откашлялся, отвел взгляд.

– Ты его любишь? – спросил он.

Грета задумалась. Долго.

– Не так, как я думала, что люблю Бернда. С Берндом сердце билось так, что дышать невозможно. А с Эрихом… с Эрихом тихо. Спокойно. Но когда я проснулась и увидела его рядом, я подумала: «Я хочу, чтобы он был рядом всегда». Это тоже любовь?

– Это и есть настоящая любовь, – тихо сказала мать. – Та, что колотится в груди, проходит. А то, что ты чувствуешь сейчас, остается.

Грета допила кофе. В груди что-то разжалось.

– Я хочу ребенка, – сказала она вдруг. – От Эриха. Раньше я говорила ему «не сейчас». Но сегодня… после того, что было… я поняла, что готова.

Мать взяла ее за руку.

– Тогда скажи ему это утром.

Отец кивнул, ничего не говоря. Но в его глазах стояли слезы.

Они еще немного посидели втроем. Потом Грета поднялась, поцеловала мать в щеку, обняла отца.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, доченька.

Грета вернулась в комнату. Эрих по-прежнему спал, раскинув руку на ее половине кровати. Она осторожно легла рядом, прижалась к его теплому боку.

Теперь она могла уснуть.

Проснулась она от того, что Эрих целовал ее плечо. За окном было еще темно – зимний рассвет приходит поздно.

– Доброе утро, – прошептал он. – Я разбудил?

– Нет, – Грета повернулась к нему лицом. – То есть да. Но это хорошо.

Он улыбнулся, провел рукой по ее бедру. Она почувствовала, как тело откликается – уже не страхом, а предвкушением. Вчера было больно. Сегодня будет иначе.

Эрих потянулся к тумбочке, где лежала аптечная упаковка. Коричневая бумага, никаких надписей – с 1933 года презервативы продавали только так, без фирменной упаковки Fromms. Он купил их заранее, предусмотрительно.

Грета остановила его руку.

– Не надо, – сказала она тихо.

Он замер, не понимая.

– Я твоя жена, – Грета посмотрела ему в глаза. – И я не против стать матерью твоего ребенка.

Эрих открыл рот, но ничего не сказал. Просто смотрел на нее – недоверчиво, изумленно, счастливо.

– Но ты говорила… ты всегда говорила «не сейчас»…

– Это было раньше, – Грета провела пальцами по его щеке. – А сейчас я готова.

Он поцеловал ее – долго, глубоко. А потом вошел в нее – медленно, осторожно, но уже без того барьера, который разделял их вчера. Она приняла его полностью. Без боли. Без страха. Открыто.

Это было совсем другое. Не первая неловкая попытка двух людей, которые едва знают друг друга. А начало чего-то настоящего.

Когда они лежали после, Эрих все еще не мог поверить.