Владимир Журавлёв – Жена пахнущая бензином (страница 2)

Я замолчала. "Но как человек я не могу этого принять", – хотела я сказать. Но не сказала. Потому что это прозвучало бы как слабость.

Вся команда собралась за столами. Заказали не пиво – шнапс. Молча, как на поминках. Передавали рюмки, наливали, не чокаясь.

Караччиола стоял у стойки, держа рюмку обеими руками. Его лицо было серым, будто все краски выцвели за последние три часа. Он поднял рюмку – медленно, через силу.

– За Бернда, – сказал он глухо. – За лучшего из нас.

Я смотрела на свою рюмку. В прозрачной жидкости отражался свет лампы – маленький, дрожащий огонёк. Как жизнь Бернда. Как жизнь Курта. Как моя собственная, которая могла оборваться сотню раз на тех же скоростях, в тех же заносах.

«Сколько ещё?» – подумала я. «Сколько ещё имён мы будем поминать шнапсом в придорожных пивных? Кого в следующий раз? Штука? Нуволари? Эриха?»

Или меня?

Я подняла глаза. Эрих сидел рядом, держа рюмку, которую так и не поднёс к губам. На его лице не было ужаса, не было восторга от чужого рекорда. Только усталость и тихая благодарность за то, что он здесь, в этой пивной, живой, а не там, на автобане, накрытый брезентом.

Три года он ждал моего ответа. Три года я откладывала, потому что боялась, что любовь сделает меня слабой. Что семья оторвёт меня от работы. Что материнство закроет дорогу к моторам.

Но сегодня я поняла: не любовь делает слабым. Смерть делает слабым. А жизнь – особенно та, которую выбираешь сам, – делает сильным.

Караччиола ещё не успел чокнуться. Я встала – резко, так что стул скрипнул по полу. Несколько голов обернулись.

– Руди, – сказала я, глядя на него прямо. – Подожди.

Он замер, не понимая.

Я повернулась к Эриху. Мой голос дрожал – не от слабости, а от того, что внутри что-то ломалось и одновременно собиралось заново.

– Эрих, – сказала я. – Три года назад ты спросил, выйду ли я за тебя. Я не ответила. Потому что не была готова. Потому что думала, что ещё есть время.

Я сделала вдох.

– Сегодня я видела, как заканчивается время. За три секунды. На скорости четыреста сорок километров в час. Бернд не успел даже понять, что умирает.

Эрих молча смотрел на меня. Его глаза расширились.

– Я не хочу умереть, не ответив, – прошептала я. – Я согласна, Эрих. Я хочу быть твоей женой.

В пивной стало так тихо, что слышно было, как потрескивают дрова в печи. Кто-то кашлянул. Кто-то поставил кружку на стол – слишком громко.

Караччиола медленно опустил рюмку на стойку. Он смотрел на меня долго – не удивлённо, а с каким-то болезненным пониманием. На его лице было написано всё: вина за рекорд, который стоил Бернду жизни; усталость от гонок, в которых победа всегда пахнет чужой кровью; и ещё что-то – благодарность, что хоть кто-то сегодня выбрал жизнь.

Он снова поднял рюмку – уже не так торжественно, а просто, по-человечески. Голос у него дрогнул:

– Тогда меняю тост. К чёрту рекорды. К чёрту скорость. – Он посмотрел в свою рюмку, словно искал там ответ. – Пьём за живых. За тех, кто остался жить. За тех, у кого хватило ума остановиться вовремя.

Последние слова он произнёс, глядя на Эриха. И в этом взгляде было не презрение к тому, кто выбрал жизнь вместо славы, – а зависть.

И мы выпили. За жизнь, которую выбрала я. За жизнь, которую я наконец позволила себе прожить.

Кто-то хлопнул Эриха по плечу. Кто-то поцеловал мне руку. Кто-то пробормотал поздравление. Всё это происходило быстро, неловко, почти по-пьяному. Но в этой неловкости была правда: мы все сегодня видели смерть. И выбрали жизнь.

Я посмотрела на Эриха. Мои глаза были полны решимости, смешанной с усталостью.

– Поедем домой, – тихо сказала я. – К моим родителям. Сегодня.

Эрих кивнул, не задавая вопросов. Он понимал: этот день перевернул во мне всё.

Дом родителей, Штутгарт, вечер

Дорога была тихой. Снег падал густо, покрывая автобан белым покрывалом, которое глушило звуки мотора. Я сидела рядом, глядя в окно, но моя рука оставалась в ладони Эриха.

Я думала о Роземайере – о его последнем взгляде перед заездом, о той скорости, которая забрала его. «Жизнь слишком коротка, – повторяла я про себя. – Слишком коротка, чтобы ждать».

Когда мы подъехали к дому родителей, я вышла первой. Они ждали – отец у окна, мать в дверях. Новости о катастрофе уже разнеслись по радио.

– Грета, детка, слава Богу, ты жива, – прошептала мать, обнимая меня.

Я отстранилась и посмотрела на родителей, потом на Эриха, стоявшего позади.

– Мы с Эрихом решили пожениться, – сказала я прямо. – Формальности уладим потом. Но сегодня… сегодня мы считаем днём нашей свадьбы. И началом всего.

Отец нахмурился, но мать кивнула, понимая.

– Для меня это очень важно, – продолжила я, и мой голос дрожал, но был твёрд. – Надеюсь, вы поймёте. Я хочу, чтобы наши с Эрихом отношения начались именно здесь, в моём доме, а не в его квартире. Мы ждали больше трёх лет, и ждать ещё… я не могу. Не после сегодняшнего.

Родители переглянулись. Отец молча кивнул, а мать обняла меня снова.

– Тогда тихий семейный ужин, – сказала она. – Как положено.

Ужин был простым: картофельный суп, хлеб с маслом, бутылка вина из погреба. Мы сидели за столом, вспоминая Курта, Роземайера, всех, кого отняла скорость. Я говорила мало, но моя рука под столом нашла ладонь Эриха и больше не отпускала.

Когда ужин закончился, родители тактично ушли в свою комнату. Отец на прощание положил руку мне на плечо – коротко, тяжело, как благословение.

Моя комната, ночь

Я взяла Эриха за руку и повела в свою комнату – ту, где на стене висела фотография Курта. Свеча освещала мягким светом нашу тишину.

– Я готова, – прошептала я. – Здесь и сейчас. После всего… я не хочу ждать.

Мы раздевались медленно, неловко. Я видела, как дрожат его пальцы, когда он расстёгивает пуговицы. Видела, как он смотрит на меня – с благоговением, страхом и нежностью.

Когда Эрих вошёл в меня одним уверенным движением, я стиснула зубы. Боль была резкой, как удар ножа – неожиданно острой, будто что-то внутри порвалось.

Но я не вскрикнула. Не застонала. Не отстранилась. Я лежала неподвижно, стиснув челюсти так, что скулы свело.

Я вспомнила слова Курта, сказанные давно, когда он учил меня прыгать с высокого обрыва в озеро: «Страх перед болью хуже самой боли. Если неизбежно – лучше быстро. Не думай. Прыгай».

Лучше одним движением. Без обмана. Без притворства. Без жалости к себе.

Эрих замер мгновенно. Я почувствовала, как напряглись мышцы его рук, удерживающих собственный вес над моим телом. Он смотрел на меня сверху вниз – внимательно, изучающе, как смотрят врачи на пациента.

– Грета… – начал он тихо. Потом замолчал, всматриваясь мне в лицо. – Твои зрачки…

Я поняла. Расширенные зрачки. Физиологическая реакция на боль, которую невозможно контролировать волей. Тело выдало меня, хотя я не издала ни звука.

– Боже, – прошептал он. – Ты была… ты…

– Девственница? – закончила я за него сквозь стиснутые зубы. Голос вышел хриплым, но твёрдым. – Уже нет. Уже не важно.

Он начал выходить, но я схватила его за плечи – резко, больно для него, судя по тому, как он вздрогнул.

– Не смей, – прошептала я. – Не смей останавливаться. Не смей жалеть меня.

– Но тебе больно… Я вижу. Твои зрачки…

– Конечно, больно, – я почти усмехнулась, хотя на глазах выступили слёзы. – Первый раз всегда больно. Я читала. Я знала. Но если ты сейчас остановишься, я не прощу. Понимаешь? Не прощу.

Он смотрел на меня, не двигаясь, и я видела, как в нём борются жалость, страх и желание.

– Ты помнишь про Роземайера? – спросила я, глядя ему прямо в глаза. – Как он ехал на Нюрбургринге в тридцать пятом? Радиатор пробило, кипящая вода текла ему на ногу, обжигала кожу до волдырей. Боль была адская. Но он не сошёл с трассы. Он довёл машину до финиша. И принес очки команде.

Я сжала его плечи крепче.

– Это моя гонка, Эрих. Моя. Я не схожу с трассы. Продолжай. Я хочу почувствовать твой финиш. Твою победу. Нашу с тобой победу.

– Но… – он всё ещё колебался.

– Знаешь, что самое странное? – сказала я, и голос мой неожиданно смягчился. – Если бы это случилось с Берндом той ночью в тридцать четвёртом… – я замолчала на секунду. – Кстати, не случилось тоже потому, что он боялся сделать мне больно. Он был слишком… деликатным. И я была слишком испуганной. А сейчас, если бы ты спросил: «Грета, ты в первый раз?» – я бы спокойно, даже с гордостью ответила: «Нет. Не в первый». И мне не было бы стыдно.