Владимир Журавлёв – Жена пахнущая бензином (страница 4)

– Ты правда хочешь ребенка? – спросил он. – Или просто…

– Правда, – сказала Грета. – Я разговаривала с мамой ночью. И поняла, что готова.

Он обнял ее крепко, уткнулся лицом в ее волосы.

– Я так долго ждал, – прошептал он. – Три с половиной года. И уже не надеялся…

– Я знаю, – Грета гладила его по спине. – Прости.

– Не за что прощать, – он поцеловал ее в висок. – Ты пришла. Это главное.

За окном шёл снег, накрывая мир белым покрывалом. Где-то на автобане между Франкфуртом и Дармштадтом лежала разбитая машина. Где-то плакала вдова с младенцем на руках.

Но здесь, в этой комнате, под фотографией Курта, который тоже когда-то выбрал небо вместо земли, я выбрала жизнь.

И спала спокойно.

ГЛАВА 2. Утро. 29 января

Я проснулась от запаха кофе и звука мужских голосов внизу. За окном было ещё серо – то ли поздний рассвет, то ли просто зимнее небо, затянутое облаками. Рядом на подушке – вмятина от головы Эриха, но его самого не было.

Я лежала неподвижно, прислушиваясь к ощущениям в теле. Боль внизу живота – тупая, ноющая, но терпимая. Странная тяжесть в руках и ногах, как после долгой физической работы. И ещё – непривычное спокойствие. Словно что-то, что долго было сжато внутри, наконец разжалось.

Встала, умылась холодной водой из кувшина на комоде. Посмотрела на себя в зеркало. То же лицо, те же глаза. Но что-то изменилось – едва уловимо, в самом взгляде. Будто вчерашняя девушка осталась по ту сторону стекла, а здесь, в отражении, стояла уже другая женщина.

Оделась просто: домашнее платье, тёплый кардиган. Спустилась вниз.

На кухне мать месила тесто для хлеба. Руки её двигались привычно, механически, но когда я вошла, она замерла, вытерла руки о передник и посмотрела на меня долго – испытующе и одновременно с нежностью.

– Доброе утро, – сказала я тихо.

– Доброе, – ответила мать и внезапно обняла меня – крепко, почти до боли. Я почувствовала, как её плечи дрожат. Обняла её в ответ.

Мы стояли так несколько секунд, не говоря ни слова.

Потом мать отстранилась, смахнула что-то с глаз тыльной стороной ладони и вернулась к тесту.

– Мужчины пошли в баню, – сказала она, не поднимая глаз. – Отец сказал Эриху: «Если собираешься стать частью этой семьи, нужно начать с бани». Мужской ритуал.

Я улыбнулась. В этом был весь отец – практичный, молчаливый, но со своими неписаными правилами.

– Чай? – спросила мать.

– Кофе, если есть.

Она кивнула, поставила турку на плиту. Запах кофе заполнил кухню – тёплый, густой, домашний.

– Как ты? – спросила мать тихо, всё так же не глядя на меня.

Я поняла, о чём она.

– Нормально, мама. Всё… хорошо.

Она кивнула, продолжая месить тесто.

– Я боялась, что ты никогда не позволишь себе это, – сказала она вдруг. – Быть просто женщиной. Не инженером, не гонщиком, не кем-то выдающимся. Просто… живой.

Я молчала. Мать поставила передо мной чашку с кофе – ту самую, с трещинкой на ручке, из детства.

– Эрих хороший человек, – добавила она. – Он ждал тебя три года. Не каждый способен на такое.

– Я знаю, мама.

Мы пили кофе молча. За окном снег уже перестал, и в разрывах облаков проглядывало бледное январское солнце.

Возвращение из бани

Отец и Эрих вернулись примерно через час – раскрасневшиеся, пахнущие паром, мылом и морозным воздухом. Отец похлопал Эриха по плечу, когда они снимали пальто в прихожей – коротко, по-мужски, но этот жест говорил больше, чем любые слова.

Эрих вошёл на кухню и посмотрел на меня – внимательно, чуть смущённо. Я кивнула ему, и он расслабился, улыбнулся.

Мы сели за стол. Мать поставила на стол гренки, масло, мёд, нарезанную колбасу. Отец налил всем кофе. Какое-то время мы ели молча – но это была не тяжёлая тишина, а спокойная, семейная.

Потом отец отложил вилку, взял газету, но не стал её читать. Просто держал в руках, глядя на меня.

– Грета, – сказал он. – Вчера ты сказала, что хочешь, чтобы ваши отношения начались здесь, в этом доме. Почему это было так важно?

Я отпила кофе, собираясь с мыслями.

– Потому что здесь мои корни, папа. Здесь я выросла. Здесь живёт память о Курте. И мне было важно, чтобы Эрих стал частью этого. Не просто моим мужем, а частью семьи. Частью той жизни, которую я прожила до него.

Я замолчала. Допила остывший кофе. Семья молчала – каждый думал о своём.

Мать первой встала, начала собирать посуду. Я помогла ей отнести чашки на кухню.

У окна, на подоконнике, лежала моя пачка сигарет. «Eckstein», половина пачки. Я курила их редко – в основном после долгих испытаний, когда нервы были на пределе. Или поздно вечером, разбирая чертежи.

Я взяла пачку, повертела в руках. Хотела было вытащить одну, закурить. Но остановилась.

Посмотрела на пачку ещё раз. Потом открыла крышку мусорного ведра и бросила туда.

– Грета? – Мать обернулась, удивлённо. – Что ты делаешь?

– Надо прекращать это несерьёзное поведение, – сказала я просто. – Я теперь жена. Будущая мать.

Мать смотрела на меня долго. Потом улыбнулась – слабо, но искренне.

– Детка, – сказала она тихо, – ты действительно выбрала жизнь. Вчера, в той пивной. Не только для Эриха. Для себя.

Я кивнула.

– Да. Выбрала.

Эрих кивнул, понимающе.

Мать поставила передо мной чашку с кофе – ту самую, с трещинкой на ручке, из детства – и замерла, глядя на меня.

– Грета, – тихо сказала она. – Что это?

Я не поняла сразу. Потом увидела, куда она смотрит – на мой висок.

Я машинально коснулась волос. Прядь, совершенно серебряная, шириной в два пальца. Я знала о ней – она появилась ещё осенью, в конце сентября. Но дома я была редко, и при свете свечи вчера вечером её не было видно. Сейчас, при утреннем свете из окна, она смотрелась как серебряная нить, вплетённая в тёмные волосы.

– Уже давно, – сказала я спокойно. – Четыре месяца. После одного случая на полигоне. Я пыталась понять поведение W125 на предельной скорости. Рекордваген ушёл в занос на трёхстах километрах в час. Я едва выровняла.

Мать медленно опустилась на стул напротив. Руки её дрожали – едва заметно, но я видела.

– Ты могла… – начала она и не закончила.

– Да, – ответила я просто. – Могла.

Отец, который до этого молчал, отложил газету. Он встал, подошёл, осторожно коснулся моей седой пряди. Пальцы у него были тёплые, шершавые от работы в саду.

– Курт, – сказал он тихо, глядя на мать. – Помнишь? После того, как нам сообщили…

Мать отвернулась. Плечи её дрогнули.

Я вспомнила. Весна тридцать четвёртого. Телеграмма. Авиакатастрофа. И через неделю – когда я приехала из Штутгарта домой – мать встретила меня у двери с головой, наполовину серебряной. Словно кто-то провёл кистью по её волосам, разделив жизнь на "до" и "после".