Владимир Журавлёв – Жена пахнущая бензином 5 (страница 4)

– Спокойной ночи, доченька.

Грета вернулась в комнату. Эрих по-прежнему спал, раскинув руку на ее половине кровати. Она осторожно легла рядом, прижалась к его теплому боку.

Теперь она могла уснуть.

Проснулась она от того, что Эрих целовал ее плечо. За окном было еще темно – зимний рассвет приходит поздно.

– Доброе утро, – прошептал он. – Я разбудил?

– Нет, – Грета повернулась к нему лицом. – То есть да. Но это хорошо.

Он улыбнулся, провел рукой по ее бедру. Она почувствовала, как тело откликается – уже не страхом, а предвкушением. Вчера было больно. Сегодня будет иначе.

Эрих потянулся к тумбочке, где лежала аптечная упаковка. Коричневая бумага, никаких надписей – с 1933 года презервативы продавали только так, без фирменной упаковки Fromms. Он купил их заранее, предусмотрительно.

Грета остановила его руку.

– Не надо, – сказала она тихо.

Он замер, не понимая.

– Я твоя жена, – Грета посмотрела ему в глаза. – И я не против стать матерью твоего ребенка.

Эрих открыл рот, но ничего не сказал. Просто смотрел на нее – недоверчиво, изумленно, счастливо.

– Но ты говорила… ты всегда говорила «не сейчас»…

– Это было раньше, – Грета провела пальцами по его щеке. – А сейчас я готова.

Он поцеловал ее – долго, глубоко. А потом вошел в нее – медленно, осторожно, но уже без того барьера, который разделял их вчера. Она приняла его полностью. Без боли. Без страха. Открыто.

Это было совсем другое. Не первая неловкая попытка двух людей, которые едва знают друг друга. А начало чего-то настоящего.

Когда они лежали после, Эрих все еще не мог поверить.

– Ты правда хочешь ребенка? – спросил он. – Или просто…

– Правда, – сказала Грета. – Я разговаривала с мамой ночью. И поняла, что готова.

Он обнял ее крепко, уткнулся лицом в ее волосы.

– Я так долго ждал, – прошептал он. – Три с половиной года. И уже не надеялся…

– Я знаю, – Грета гладила его по спине. – Прости.

– Не за что прощать, – он поцеловал ее в висок. – Ты пришла. Это главное.

За окном шёл снег, накрывая мир белым покрывалом. Где-то на автобане между Франкфуртом и Дармштадтом лежала разбитая машина. Где-то плакала вдова с младенцем на руках.

Но здесь, в этой комнате, под фотографией Курта, который тоже когда-то выбрал небо вместо земли, я выбрала жизнь.

И спала спокойно.

ГЛАВА 2. Утро. 29 января

Я проснулась от запаха кофе и звука мужских голосов внизу. За окном было ещё серо – то ли поздний рассвет, то ли просто зимнее небо, затянутое облаками. Рядом на подушке – вмятина от головы Эриха, но его самого не было.

Я лежала неподвижно, прислушиваясь к ощущениям в теле. Боль внизу живота – тупая, ноющая, но терпимая. Странная тяжесть в руках и ногах, как после долгой физической работы. И ещё – непривычное спокойствие. Словно что-то, что долго было сжато внутри, наконец разжалось.

Встала, умылась холодной водой из кувшина на комоде. Посмотрела на себя в зеркало. То же лицо, те же глаза. Но что-то изменилось – едва уловимо, в самом взгляде. Будто вчерашняя девушка осталась по ту сторону стекла, а здесь, в отражении, стояла уже другая женщина.

Оделась просто: домашнее платье, тёплый кардиган. Спустилась вниз.

На кухне мать месила тесто для хлеба. Руки её двигались привычно, механически, но когда я вошла, она замерла, вытерла руки о передник и посмотрела на меня долго – испытующе и одновременно с нежностью.

– Доброе утро, – сказала я тихо.

– Доброе, – ответила мать и внезапно обняла меня – крепко, почти до боли. Я почувствовала, как её плечи дрожат. Обняла её в ответ.

Мы стояли так несколько секунд, не говоря ни слова.

Потом мать отстранилась, смахнула что-то с глаз тыльной стороной ладони и вернулась к тесту.

– Мужчины пошли в баню, – сказала она, не поднимая глаз. – Отец сказал Эриху: «Если собираешься стать частью этой семьи, нужно начать с бани». Мужской ритуал.

Я улыбнулась. В этом был весь отец – практичный, молчаливый, но со своими неписаными правилами.

– Чай? – спросила мать.

– Кофе, если есть.

Она кивнула, поставила турку на плиту. Запах кофе заполнил кухню – тёплый, густой, домашний.

– Как ты? – спросила мать тихо, всё так же не глядя на меня.

Я поняла, о чём она.

– Нормально, мама. Всё… хорошо.

Она кивнула, продолжая месить тесто.

– Я боялась, что ты никогда не позволишь себе это, – сказала она вдруг. – Быть просто женщиной. Не инженером, не гонщиком, не кем-то выдающимся. Просто… живой.

Я молчала. Мать поставила передо мной чашку с кофе – ту самую, с трещинкой на ручке, из детства.

– Эрих хороший человек, – добавила она. – Он ждал тебя три года. Не каждый способен на такое.

– Я знаю, мама.

Мы пили кофе молча. За окном снег уже перестал, и в разрывах облаков проглядывало бледное январское солнце.

Возвращение из бани

Отец и Эрих вернулись примерно через час – раскрасневшиеся, пахнущие паром, мылом и морозным воздухом. Отец похлопал Эриха по плечу, когда они снимали пальто в прихожей – коротко, по-мужски, но этот жест говорил больше, чем любые слова.

Эрих вошёл на кухню и посмотрел на меня – внимательно, чуть смущённо. Я кивнула ему, и он расслабился, улыбнулся.

Мы сели за стол. Мать поставила на стол гренки, масло, мёд, нарезанную колбасу. Отец налил всем кофе. Какое-то время мы ели молча – но это была не тяжёлая тишина, а спокойная, семейная.

Потом отец отложил вилку, взял газету, но не стал её читать. Просто держал в руках, глядя на меня.

– Грета, – сказал он. – Вчера ты сказала, что хочешь, чтобы ваши отношения начались здесь, в этом доме. Почему это было так важно?

Я отпила кофе, собираясь с мыслями.

– Потому что здесь мои корни, папа. Здесь я выросла. Здесь живёт память о Курте. И мне было важно, чтобы Эрих стал частью этого. Не просто моим мужем, а частью семьи. Частью той жизни, которую я прожила до него.

Я замолчала. Допила остывший кофе. Семья молчала – каждый думал о своём.

Мать первой встала, начала собирать посуду. Я помогла ей отнести чашки на кухню.

У окна, на подоконнике, лежала моя пачка сигарет. «Eckstein», половина пачки. Я курила их редко – в основном после долгих испытаний, когда нервы были на пределе. Или поздно вечером, разбирая чертежи.

Я взяла пачку, повертела в руках. Хотела было вытащить одну, закурить. Но остановилась.

Посмотрела на пачку ещё раз. Потом открыла крышку мусорного ведра и бросила туда.

– Грета? – Мать обернулась, удивлённо. – Что ты делаешь?