Владимир Журавлёв – Жена пахнущая бензином 5 (страница 3)

Но я не вскрикнула. Не застонала. Не отстранилась. Я лежала неподвижно, стиснув челюсти так, что скулы свело.

Я вспомнила слова Курта, сказанные давно, когда он учил меня прыгать с высокого обрыва в озеро: «Страх перед болью хуже самой боли. Если неизбежно – лучше быстро. Не думай. Прыгай».

Лучше одним движением. Без обмана. Без притворства. Без жалости к себе.

Эрих замер мгновенно. Я почувствовала, как напряглись мышцы его рук, удерживающих собственный вес над моим телом. Он смотрел на меня сверху вниз – внимательно, изучающе, как смотрят врачи на пациента.

– Грета… – начал он тихо. Потом замолчал, всматриваясь мне в лицо. – Твои зрачки…

Я поняла. Расширенные зрачки. Физиологическая реакция на боль, которую невозможно контролировать волей. Тело выдало меня, хотя я не издала ни звука.

– Боже, – прошептал он. – Ты была… ты…

– Девственница? – закончила я за него сквозь стиснутые зубы. Голос вышел хриплым, но твёрдым. – Уже нет. Уже не важно.

Он начал выходить, но я схватила его за плечи – резко, больно для него, судя по тому, как он вздрогнул.

– Не смей, – прошептала я. – Не смей останавливаться. Не смей жалеть меня.

– Но тебе больно… Я вижу. Твои зрачки…

– Конечно, больно, – я почти усмехнулась, хотя на глазах выступили слёзы. – Первый раз всегда больно. Я читала. Я знала. Но если ты сейчас остановишься, я не прощу. Понимаешь? Не прощу.

Он смотрел на меня, не двигаясь, и я видела, как в нём борются жалость, страх и желание.

– Ты помнишь про Роземайера? – спросила я, глядя ему прямо в глаза. – Как он ехал на Нюрбургринге в тридцать пятом? Радиатор пробило, кипящая вода текла ему на ногу, обжигала кожу до волдырей. Боль была адская. Но он не сошёл с трассы. Он довёл машину до финиша. И принес очки команде.

Я сжала его плечи крепче.

– Это моя гонка, Эрих. Моя. Я не схожу с трассы. Продолжай. Я хочу почувствовать твой финиш. Твою победу. Нашу с тобой победу.

– Но… – он всё ещё колебался.

– Знаешь, что самое странное? – сказала я, и голос мой неожиданно смягчился. – Если бы это случилось с Берндом той ночью в тридцать четвёртом… – я замолчала на секунду. – Кстати, не случилось тоже потому, что он боялся сделать мне больно. Он был слишком… деликатным. И я была слишком испуганной. А сейчас, если бы ты спросил: «Грета, ты в первый раз?» – я бы спокойно, даже с гордостью ответила: «Нет. Не в первый». И мне не было бы стыдно.

Эрих молчал, не понимая.

– Я немного жалею, что тогда не случилось, – продолжила я тихо. – Не потому, что не люблю тебя. А потому, что мне не хочется оправдываться за то, в чём нет моей заслуги. Я хочу, чтобы ты любил мой ум, мою работу, мой характер – а не мою проклятую девственность, которая осталась при мне просто потому, что я всю жизнь выбирала моторы вместо мужчин.

Он смотрел на меня долго. Потом медленно склонился и поцеловал меня в губы – осторожно, нежно.

– Грета, – прошептал он, отстраняясь. – Я люблю твой ум. Я люблю твою смелость. Я люблю твоё упрямство. Девственность – это просто стечение обстоятельств. Случайность анамнеза. Не больше.

Он провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу, о которой я не знала.

– Но твои зрачки меня не обманут, – добавил он тихо. – Я вижу, когда тебе больно. И не потому, что ты слаба. А потому, что ты человек. И это… это прекрасно.

Он продолжил двигаться – осторожно, медленно. Боль постепенно отступала, уступая место другому ощущению – странному, непривычному, но не неприятному. Я тихо стонала, отдаваясь волнам тепла и облегчения после долгих лет ожидания.

Когда мы достигли пика – сначала он, потом, неожиданно для себя, и я – я прижалась к нему, и слёзы текли по щекам. Не только от боли. От полноты. От конца одной жизни и начала другой.

– Теперь мы по-настоящему вместе, – прошептала я. – Спасибо, что ждал.

Он поцеловал меня в висок:

– Я бы ждал вечно. Но рад, что не пришлось.

Той ночью, в доме родителей, под крышей, где прошла моя юность, я впервые почувствовала – я не одна.

Грета осторожно высвободилась из-под руки Эриха. Он даже не пошевелился – спал мертвым сном. Неудивительно: утром рекордные заезды под Франкфуртом, потом эта ужасная смерть Бернда, траурная церемония, почти двести километров за рулем в темноте от Франкфурта до Штутгарта, тихий семейный ужин… А потом – эта комната, ее девичья комната, где он впервые стал ее мужем.

Боль почти прошла, осталась только странная тяжесть внизу живота и влажность между ног. Грета потянулась за полотенцем, вытерлась, накинула халат. Босиком, стараясь не скрипеть половицами, вышла в коридор.

Из кухни пробивалась узкая полоска света.

Мать сидела у стола с чашкой в руках. Подняла глаза – и сразу все поняла.

– Не спится? – тихо спросила она.

Грета кивнула, опустилась на стул напротив. Мать молча придвинула ей чашку, налила из чайника. Кофе был крепкий, почти черный – отец всегда любил такой.

– Больно было? – спросила мать после паузы.

– Да, – честно ответила Грета. – Но… не так страшно, как я думала. Он был нежен.

Мать улыбнулась одними уголками губ.

– Эрих хороший мужчина. Терпеливый.

Грета обхватила горячую чашку обеими руками. За окном – январская тьма Штутгарта, где-то совсем рядом Унтертюркхайм, завод Daimler-Benz, где у Эриха маленькая квартира…

– Я все время думала о Бернде, – тихо сказала Грета. – Даже когда мы… когда Эрих…

– Это нормально, – мать не осуждала. – Сегодня утром он был жив.

– Бернд был не просто другом, – Грета посмотрела матери в глаза. – Мы пытались быть вместе. Близко. Но… не получилось. Не у нас. А потом он встретил Элли. И я отступила.

Скрип половиц. Отец стоял в дверях в старом шерстяном халате, растерянный.

– Можно? – хрипло спросил он. – Или это женский разговор?

– Садись, папа, – Грета улыбнулась сквозь слезы.

Он опустился на стул, мать налила ему кофе. Они сидели втроем в теплой тишине ночной кухни.

– Эрих ждал тебя три с половиной года, – тихо сказал отец. – Не каждый так умеет.

– Я знаю, – Грета сглотнула комок в горле. – Он продолжал спрашивать. Каждые несколько месяцев: «Ты готова? Ты подумала?» И я все время говорила «нет». Потому что не могла забыть Бернда.

– А сегодня ты готова? – спросила мать.

Грета подняла глаза.

– Сегодня я поняла, что Бернда больше нет. И что Эрих всегда был рядом. Когда мы узнали о смерти, он просто обнял меня и спросил: «Ты хочешь побыть одна или хочешь, чтобы я был рядом?» И я сказала: «Давай поженимся. Сегодня».

Отец откашлялся, отвел взгляд.

– Ты его любишь? – спросил он.

Грета задумалась. Долго.

– Не так, как я думала, что люблю Бернда. С Берндом сердце билось так, что дышать невозможно. А с Эрихом… с Эрихом тихо. Спокойно. Но когда я проснулась и увидела его рядом, я подумала: «Я хочу, чтобы он был рядом всегда». Это тоже любовь?

– Это и есть настоящая любовь, – тихо сказала мать. – Та, что колотится в груди, проходит. А то, что ты чувствуешь сейчас, остается.

Грета допила кофе. В груди что-то разжалось.

– Я хочу ребенка, – сказала она вдруг. – От Эриха. Раньше я говорила ему «не сейчас». Но сегодня… после того, что было… я поняла, что готова.

Мать взяла ее за руку.

– Тогда скажи ему это утром.

Отец кивнул, ничего не говоря. Но в его глазах стояли слезы.

Они еще немного посидели втроем. Потом Грета поднялась, поцеловала мать в щеку, обняла отца.

– Спокойной ночи.